– В общем, он собрал абсолютно все. Но все-таки не все. В каком-то провинциальном английском городке, в местном музее, было блюдо, которое сохранилось в единственном экземпляре. Он поехал туда, подкупил сторожей и выкрал его. Но не успел вывезти из Англии. Его выследили. Когда полиция постучала в его гостиничный номер, он разбил это блюдо на мелкие кусочки. И сказал, что счастлив. Потому что теперь у него самая полная коллекция этого фарфора, прости, забыл название.
– Ну и при чем тут?..
– Через несколько дней после того разговора я снова встретил Клару Дюран. Я умолял ее дать мне эти тайные стихи. Хорошо, не все. Половину. Треть. Одно стихотворение на ее выбор. Одну строфу! Одну строку! Я был готов встать перед ней на колени. Я чувствовал, что не могу жить без этих стихов.
– То есть на самом деле без нее? – уточнил Каррихос.
– Зачем ты произносишь вслух то, что и так ясно! Старый дурак! – то ли заорал, то ли захохотал Мануэль Мартинес. Перевел дыхание, помолчал. – Кажется, я на самом деле встал перед ней на колени. Она сказала: «Послезавтра».
– И что?
– А послезавтра она принесла мне завещание в прозрачной папке.
– А потом?
– А потом через пару недель, в прекрасный летний вечер она вышла на балкон своей квартиры. К несчастью, она жила на первом этаже. Вышла на балкон потому, что соседи – это были какие-то иммигранты – устроили во дворе большое веселье с петардами и пальбой из охотничьих ружей. Холостыми, разумеется. Но один пьяный идиот все-таки загнал в свою двустволку пару патронов с крупной дробью. Спьяну, по глупости, по фатальной случайности.
Мартинес замолчал, пожевал губами и развел руками.
– Ты хочешь сказать… – тихо спросил Каррихос.
– Еще раз повторяю: не надо говорить вслух то, что и так ясно. Как честный человек, ты можешь донести на меня. Но вы ничего не докажете. Следствие закончено. Несчастный случай. Эти иммигранты уже уехали на свою родину. А я просто фантазирую.
– Вот именно! – сказал Каррихос. – Фантазии! Я тебе не верю.
– И правильно, – кивнул Мартинес. – Так гораздо спокойнее. Однако да. Зря я все это.
– Что, стишки оказались так себе? – цинично спросил Каррихос. – Не стоило ради них брать грех на душу?
– Наоборот, – прошептал Мартинес. – Великолепные. Пусть бы девочка жила и дальше сочиняла… Зря я это все. Эх, зря.
Мартинес закрыл за гостем дверь, вернулся в комнату, налил себе еще вина.
Раздался звонок.
Мартинес взял смартфон и похолодел. Там высветилось: «Клара Дюран» и ее лицо. Да, он не удалял ее из списка. Он вообще никогда не удалял покойников.
– Алло!
– Здравствуйте, сеньор Мартинес. Это Клара. Помните меня?
– Ты?
– Я, я. Позвольте тоже на «ты». Мой дорогой, хочу тебя успокоить. Я жива. Я просто вышла замуж и уехала. Мой муж очень богатый человек, но у него проблемы с налогами и полицией. Нам обоим надо было скрыться. Поэтому весь этот маскарад. Уверена, что ты не проболтаешься. Но главное, я навсегда бросила эти штучки: стихи, проза, какие глупости!
– У тебя гениальные стихи! – закричал Мануэль Мартинес. – Почему ты мне их сразу не показала? Ты была бы знаменитой! Ты еще будешь знаменитой!
– Только не вздумай их публиковать, – сказала Клара Дюран. – Не позорься. Это Лотреамон в вольном переводе молодого Борхеса. Было напечатано в каком-то зачуханном аргентинском журнальчике. Вот и всё. Пока, мой дорогой.
«
Тут же перезвонил ей.
Но смартфон ответил: «Набранный вами номер не существует».
Глазырин Володя, а лучше Владимир Сергеевич, потому что ему уже было за сорок, сидел в кабинете Олега Никитича Ельченко, проректора по учебной работе МАПП – Московской академии промышленной политики.
Они были знакомы. Глазырин был, так сказать, младшим товарищем Ельченко. Младший – потому что и реально младше на двенадцать лет, и по должности тоже. Но все-таки товарищ! Их отцы когда-то вместе работали, и они пару раз встречались семьями, в том числе совсем уже юноша Олег и детсадовец Вовка. Это раз. А потом – но уже сильно потом! – они оказались вместе на стажировке в Штатах. Это два. Глазырин об этом напомнил с ностальгически-доброй улыбкой и получил такую же добрую улыбку в ответ.
Но все это было очень давно. Они не виделись уже лет пятнадцать. Поэтому Глазырин обращался к Ельченко на «ты», но по имени-отчеству.
Глазырин пришел проситься на работу в МАПП, тем более что именно этот вуз он и окончил в начале двухтысячных. Ельченко его подробно расспрашивал: тема диссертации, публикации, прежние места работы, ну и все такое. Глазырин раскладывал на столе диплом, автореферат, ксероксы статей. Старался говорить по-дружески, но без панибратства; настойчиво, но без напора; почтительно, но без заискивания.
– Олег Никитич! – вдруг раздалось по громкой связи; это была секретарша.
– Да, слушаю.
– Олег Никитич, к вам Белозерская.
– Пусть подождет… Хотя ладно. Пусть заходит.
