На следующий день после того разговора Валерия Владимировна впервые за долгое время пошла на свидание. Долго прихорашивалась перед зеркалом в своей комнате, в итоге выбор пал на нежно-голубое платье с запахом, которое доходило ей до колена. Есения выбрала матери туфли на небольшом каблуке и миниатюрную сумочку, помогла привести волосы в порядок, а с макияжем женщина разбиралась сама. Ее мать вернулась ближе к одиннадцати. Нельзя было сказать, прошло все хорошо или плохо, по лицу ничего видно не было. Олеся узнала лишь утром, что все прошло не так плохо, как Валерия Владимировна предполагала. Но больше она на свидания не пойдет. Сказала, что это все не для нее, что она чувствовала себя неуютно, некомфортно, лишней.
Сейчас, вспоминая то, как Есения готовила печенье с кусочками шоколада и орешками, чтобы поднять матери настроение, Валерия Владимировна едва сдерживала слезы. Она точно знала, что ее дочь жива, но где именно и что с ней, понятия не имела. Валерия Владимировна верила, что ее ребенок жив, ведь она мать, а матери всегда чувствуют, если с их детьми что-то не так. Так и она – в сердце было полно беспокойства, но еще больше надежды на то, что ее доченька где-то рядом, жива и, как хотелось верить, невредима.
Валерия Владимировна не решалась выбросить из вазы засохший букет фрезий, которые ее дочь получила накануне своей пропажи. Некоторые белые лепестки опали сухими листьями на тумбочку, другие едва держались на стеблях. Всякий раз, когда глаза женщины находили эти цветы в комнате ее ребенка, на губах появлялась та самая улыбка надежды.
Женщина ежедневно проверяла почту, заходила в социальные сети дочери – в те, пароли от которых она смогла найти, поддерживала отношения с друзьями и бывшими коллегами Есении. Даша Флеер, лучшая подруга Есении, пару раз приходила к женщине домой, помогала с уборкой, занимала разговорами, отвлекала.
Все слезы женщина уже выплакала, поэтому часто вставала в кухне у окна и смотрела вдаль, на горизонт, на котором виднелось море. Длинное и безграничное, берущее начало в городе за несколько километров от места, где жила сама женщина. Море сливалось с горизонтом, и Валерия Владимировна вспоминала слова Есении о том, что море – это небо, а небо – это море. Все зависело лишь от того, под каким углом смотреть на них. Ее дочь не умела плавать и ужасно боялась учиться, даже ее отец удивлялся этому. Сам же мужчина безумно любил нырять, погружаться в воду с головой, но в один день он не смог выплыть обратно и поддался течению, которое увлекло его тело слишком далеко от дома. Его нашли не сразу, хоронили в закрытом гробу, и даже родственники не могли попрощаться. Не потому, что им не разрешили, а потому, что тело было слишком обезображенным. Десятилетняя Есения не могла смотреть на некогда любимого отца, который превратился в один большой разбухший кусок мяса и костей. Валерия Владимировна же смотрела на мужа несколько минут, после которых полгода пила успокоительные и снотворные, посещала специалистов.
Вот и сейчас, смотря в небо, женщина видела лишь море. Широкое и бескрайнее, темно-синее со светлыми пятнами, разбросанными по всему небосводу. Молилась, чтобы ее дочь вернулась к ней, а не попала к отцу. Оказалась живой, а не мертвой. Как бы Валерия Владимировна ни любила покойного мужа, она не желала, чтобы ее Есения встретилась с ним. Ей еще рано, еще не пожила, не познала вкус жизни, не испытала настоящую любовь, не вышла замуж за того, кто любил бы ее, не ощутила себя матерью, бабушкой…
«Нет, ты жива! Жива, и я не верю, что возможно что-то другое. Нет, и точка!» – твердо решила Валерия Владимировна, затягивая шторы и уходя в свою спальню, оставляя темное небо в безмолвном одиночестве.
Уже несколько дней подряд рабочий день Эрика начинался в восемь тридцать и заканчивался в половине девятого вечера. До четырех он вкалывал в салоне связи, продавая телефоны, ноутбуки и прочую технику, а с половины пятого до половины девятого был барменом в небольшом баре, и эта работа нравилась ему намного больше первой. Во-первых, платили на ней больше, клиенты всегда оставляли чаевые; во‐вторых, как такового дресс-кода не было, Эрика лишь просили надевать черную рубашку или футболку, всегда носить бейдж с именем и белый браслет, который ему выдали, на запястье. Проклятой униформы ярко-желтого цвета не предусматривалось в этом месте, чего нельзя было сказать о салоне, в котором все сотрудники ходили как помеченные цыплята. Лишь гребешков и лапок не хватало.
В баре Эрик успел познакомиться со многими, в том числе и с девушками, общение с которыми он старательно ограничивал, даже если те того не хотели. Каждая из них старалась поближе узнать симпатичного молодого бармена, а тот лишь вел себя с ними просто и дружелюбно, не давая никаких поводов для продолжения общения.
