– Нет-нет, меня самого, – хихикнул краевед. – Хотя вы правы: тогда я не был стариком. Что ж, я так долго живу на свете, что уже и сам привык называть себя так. Я рылся тогда в подвале разрушенного здания архива. Я и только я. И таскал эти папки, – Поморцев махнул рукой на громоздящиеся на стеллажах картонки с документами, – к себе домой. Тонны бумаги. Тонны. И они еще смеют меня попрекать! Не все, конечно. Только особо глупые. Совки! Дескать, украл. Нет, «украл» они все же не говорят. Они говорят – «присвоил». У их власти, мол, тогда просто руки не доходили до архивов. А я их спрашиваю при этом: «А сколько бы пролежали бумаги под открытым небом? Под проливными осенними дождями? Сколько? И что бы вы, скажите на милость, получили, когда ваши руки дошли бы до них?» И сам же отвечаю: «Ничего! Гниль!» Так-то. А я спас архив. Не весь, конечно – то, что осталось после пожара.
– Вы энтузиаст, – заметил Андрей, чтобы польстить Поморцеву и одновременно вернуть его к предмету их разговора.
– Ага. Скажите еще, что на таких мир держится. Чего уж там, – хихикнул краевед. – Клише. Все это клише. И вопрос здесь не в энтузиазме. Не в любви к корням и прочей лирической белиберде. Просто надо ощущать свою сопричастность. И если ты оказался в данном месте и в данное время, ты должен сделать свое дело. Нравится тебе или нет. Не велика была радость таскать эти чертовы папки через весь город, под дождем, по слякоти. А потом сушить их. Буржуйкой. Другого отопления тогда не было. А для нее надо было еще раздобыть дров…
Поморцев на миг задумался, прищурив глаза. Наверное, ему вновь представилась та далекая военная осень. Затем он продолжил:
– А сушить надо было. Каждый листочек. Иначе плесень съела бы их один за другим. Она, как чума. Как раковая опухоль. И если она начала свою работу, то не остановится, пока не погубит весь архив.
– Вы просто молодец, Николай Сергеевич, – опять попытался остановить поток красноречия краеведа Андрей.
На этот раз ему это удалось.
– Да, стало быть, о Прове Киржакове, – кивнул Поморцев. – Как я уже сказал, наткнулся я на его дело в полицейских архивах. Потом уже кое-что дополнил из других источников.
Андрей ожидал, что сейчас Поморцев потянется рукой к одной из папок, разбросанных по диванчику, где он сидел. Или, быть может, встанет и начнет рыться на полках стеллажей. Но ничего подобного не произошло. Краевед спокойно продолжал свой рассказ. По-видимому, он хранил подробности этой истории в своей памяти.
– Пров был однодворцем, – продолжил он и вопросительно взглянул на своих посетителей, чтобы выяснить, нуждаются ли они в более подробных объяснениях.
– Я знаю, кто такой однодворец, – подтвердил Андрей.
– Ну и хорошо, – кивнул Поморцев. – Да, был он сам себе хозяин: не барин, но и не крепостной. И прожил бы так спокойно всю свою жизнь. И ничего бы никто о нем сейчас не знал, если бы ни одна черта его характера, – тут краевед поморщился. – Отвратительная черта. Он был – как бы это сказать? – человеком азарта. И играл в карты. Причем играл до последних рубахи и портов, – Поморцев выдержал паузу, точно собираясь с мыслями. – Так вот, все произошло осенью тысяча восемьсот пятьдесят шестого года. Пров возвращался из Курска, с ярмарки. И недалеко от своего села, где-то на тракте остановился в кабаке выпить.
– Выпить? Вот она, вредная черта, – вставила Аня.
– Что ж, возможно, что и она сыграла свою злую роль в этом деле, – хихикнул Поморцев и, немного помолчав, продолжил: – Там же, в кабаке, сидел тогда и местный барин.
– Леопольдов? – опять прервала рассказ краеведа неутомимая Аня.
– Вы интересуетесь историей? – задал ей встречный вопрос Поморцев.
– Не совсем, – с готовностью пояснила девушка, – просто я живу в Митрошине.
