– Вот оно что, – кивнул краевед. – Что ж, вы совершенно правы. Барина звали Кузьмой Тимофеевичем Леопольдовым. Где выпивка – там и карты. Тем более что Пров, как я уже сказал, ехал с ярмарки. И распродался. Стало быть, был при деньгах. И вышло так, что проигрался он в пух и прах. Под чистую. Все проиграл – и деньги, и товар, если какой у него остался, и лошадь, и телегу, на которой приехал. Все. Полностью. И тогда он вызвался играть под свою душу. Не в религиозном смысле, конечно. Под свою свободу – так можно сказать. Свою и жены своей, Евдокии. Красавица, говорят, была. То есть, не говорят, конечно. Но осталось в воспоминаниях. И детишек своих. А их было у него двое – сын и дочка. Считай, что погодки. Барин сначала отказывался. Год-то, повторяю, был тысяча восемьсот пятьдесят шестой, рабство рушилось. Да и Кузьма Тимофеевич человек был просвещенный. А от такого варварского предложения кого хочешь своротит. Ну да Пров настоял все же на своем. Это всегда так бывает: если уж человек начнет кликать судьбу, то ее ни на какой тройке не объедешь. Может, он подначивал Леопольдова. Мол, трусит барин. А может, обвинял в том, что тот не дает ему возможности отыграться. Кто теперь знает, что там в точности у них вышло. Да только убедил он Кузьму Тимофеевича. Нашелся в кабаке в то время даже какой-то писарь из управы. Так что тут же игроки и оформили договор на случай проигрыша того и другого. Барин ставил все, что выиграл в тот день. Да плюс сколько-то там рублей ассигнациями. А Пров – все свое хозяйство, себя и собственную семью. В общем, сыграли они. А карта-то Прову и не пришла. Проигрался. Вот так. Дом, скотина, земля – все стало барским. А семья – холопами. Ну, в кабаке все только ахнули. А что скажешь? Прова, конечно, никто тут не забрил, не повязал. Барин хмыкнул, сказал, что пришлет на днях поверенного, чтобы окончательно оформить крепость, и уехал. Ему уж и самому было неловко. Один студент в кабаке сильно возмущался. Обзывал его варваром. Почти вслед за Леопольдовым вышел из кабака и Пров. Да только дома он не появился. Ни в тот день, ни на следующий. Ни потом. Сбежал. Как в воду канул. И ведь говорили, что Леопольдов-то, пристыженный и студентом тем, и своими домочадцами, хотел договор тот с Провом порвать. И все забыть. Как словно бы они и не играли в тот день вовсе. А как узнал, что Пров пустился в бега, так осерчал. Взяла его злость. И поклялся: раз так – пусть договор исполняет. Подал тут же бумаги в полицию на розыск беглого холопа. А семью пообещал перевезти куда-то под Воронеж, где у него тоже было имение. В назидание, так сказать. Чтобы небо им с овчинку показалось. Но ждал все же долго. Уж очень супруга убеждала его не брать грех на душу. Она у него то в Париж ездила, то в Швейцарию на воды, так что насмотрелась Европы. И барин вроде бы наведывался даже специально в село на сход и говорил мужикам, что пусть, мол, Пров возвращается. Если, говорил, объявится, я, говорил, и дело из полиции отзову, и договор порву. Пусть только придет сам. По-людски. Нашкодил – так пусть хоть признает вину. Ну да тот так и не появился. Когда Пров не вернулся из города, Евдокия, еще не зная ничего, хватилась его искать. Тут ей все и сообщили. И про игру с барином, и про все последствия. Кто теперь знает, что она там переживала внутри себя. Дорого ей, должно быть, далась та зима. Только весной у Леопольдова терпение иссякло. И он послал пару телег да несколько своих людей, чтобы перевезти семью. Как и обещал. А дом Киржаковых стоял на бугре. От него далеко видно было. И Евдокия заметила, стало быть, издали этот самый обоз. И тут же обо всем догадалась. Бросилась из дома в одной рубахе. Утро было раннее, только встала она. И к реке. У них за домом огороды шли, а дальше – река. Бросилась в полынью и утопилась. Не выдержала позора. Она тоже была из однодворцев. Семья была зажиточная. Уже не столько даже и сельская. Можно сказать, почти буржуазная. Лавку держали…
– Не Велюгины? – ахнула Аня.
– Что еще? – почти в один голос спросили ее Андрей и Поморцев.
– Я говорю: она не из семьи Велюгиных? – надула губы девушка.
– Да, совершенно верно, Велюгины, – подтвердил краевед.
– Надо же! – изумилась Аня. – Это ведь девичья фамилия моей матери. И лавку они держали до самой революции. Выходит, что Евдокия мне приходится какой-то дальней родственницей по материнской линии.
– Выходит, что так, – опять подтвердил Поморцев.
– И наши с тобой корни где-то там, далеко-далеко пересекались, – добавила Аня, взглянув на Андрея.
– Угу, – кивнул тот, не желая развивать тему.
– Детей увезли, – выждав паузу, продолжил Поморцев, – определили в чужую семью. Там их и прозвали Холоповыми. В издевку. Вот так и пошла фамилия. А сам Пров и его Евдокия Холоповыми никогда не были, – добавил он, вспомнив, видать, как Андрей сомневался, под какой фамилией может быть известен его предок. – Да, всю жизнь оставались Киржаковыми.
