Гости, приглашенные на пир, так разоделись, что даже самих себя? не узнавали. Рабыни и рабы, щеголявшие в ярких шелках, мало чем отличались от придворных и их жен. Все чувствовали себя непринужденно. Несколько рабынь и рабов переговаривались, стоя у распахнутого настежь окна. Занавесь напоминала книжную страницу — на ней были начертаны поучительные и любовные изречения: "Животное ногой, человек языком в капкан попадает", "Речь возлюбленной слаще вина", "Каждая птица со своей ровней водится", "Один дом двум женам не поручай", "Прилюдное поучение хуже оскорбления", "Товарищ охотника — пес". Рабы и рабыни вновь и вновь перечитывали каждое изречение.
Широкие окна выходили в дворцовый сад. В далеком небе светились звезды. Легкий ветерок срывал отжившие свой век золотистые листья и уносил их к берегу Тигра. И Тигр, и сад, и небо был" сказочны. Пиршественный зал напоминал Млечный путь. Свечи в золотых шандалах горели так, что вся красота зала была на виду, Ширванские ковры, устилающие пол, ласкали глаз.
Все взоры были прикованы к расположенному посредине дворца Золотому дереву. Необыкновенное было это дерево — выкованное из чистого золота. Блики свеч играли на его листьях. Иные из рабов щурили глаза и раззевали рты.
— Боже, сияние этих драгоценных камней ослепляет нас. Сколько же веток у Золотого дерева?
— То ли одиннадцать, то ли двенадцать.
— Двенадцать, — сказал кто-то. — Двенадцать, я сосчитал.
По заказу халифа Гаруна тавризские умельцы на Золотом дереве укрепили двенадцать веток. Каждая из веток, украшенных редкими самоцветами, олицетворяла одну из провинций халифата. Крупная ветка, обозначающая Азербайджан, была отделана во вкусе Зубейды хатун. На каждой ветке Золотого дерева пело несколько птичек, тоже выкованных из золота. От легкого ветерка, или еще от чего-то золотые птички без умолку щебетали.
Свечи постепенно оплывали в озерце, под Золотым деревом возникали удивительные сочетания цветов. Две рабыни у пылающей жаровни, переговаривались:
— Сестрица, великая тайна в этих сандаловых и удовых деревьях. Глянь, какой аромат источают, сгорая.
— Да-а-а, мы будто б на лугу.
Чуть ли не весь дым, курящийся над пылающей жаровней, они вдыхали в себя.
— Ну, сестрица, такого аромата нигде в другом месте не найти. Слава халифу Гаруну ар-Рашиду! Гляди, какой роскошный пир устроил для нас!
— Ах, сестрица, будто ты и впрямь ничего не знаешь. Этот пир на самом деле халиф устроил не для нас, а для своей любимой наложницы Гаранфиль. Нас просто так, ради нее позвали.
— А Зубейда хатун распустила слухи, дескать на водопровод в Мекке денег не хватает. Но ее слова с этими сокровищами не вяжутся.
— О чем ты говоришь? Это она для того, чтобы тень бросить на главного визиря Гаджи Джафара, якобы он, Гаджи Джафар, поступлению дани из Азербайджана препятствует. Да разве в казне Аббасидов денег нет?!
— Тише! — предупредила их одна из стоящих вблизи рабынь-хуррамиток знаками, а затем, опасливо оглянувшись, еле слышно добавила:
— У медведя тысяча уловок и все ради одной груши. Халиф Гарун хочет Гаджи Джафара уничтожить. Рабыни испуганно задрожали:
— А мы-то думаем, чего это персы так опасливо шепчутся?! И на сегодняшний пир халиф не пригласил их.
Гости окружили Золотое дерево. Все взахлеб говорили о нем:
— Будто во сне видишь! Что за чудо!
— Взгляда отвести невозможно. Ей-богу, я глазам своим не верю. Это люди сотворили, или бог создал?
— Клянусь, если тавризские умельцы пожелают, то и оживят это дерево.
Золотое дерево очаровало не только жителей дворца, но и приглашенных на пир послов Византии, Индии, Китая и Франции. Византийский посол, как пьяный, разговаривал сам с собой: "Гляди-ка, сколько сокровищ в казне у этого халифа Гаруна. И все ему мало. Если на год задержим выплату дани, у него рот перекосится. Сколько золота! Рассказать императору Михаилу[93] — не поверит. Надо, чтоб он собственными глазами увидел это дерево".
Такие роскошные дворцы, глина которых замешана на крови в слезах, всегда превращаются в руины. Когда-то сасанидские падишахи построили в городе Медаин дворцы роскошнее этого. На их развалинах теперь вороны каркают. Рабы, обстраивающие мир, умеют и разрушать.
Непринужденность нравилась гостям. Опьяняющий аромат горящих в курильнице удовых и сандаловых дров прибавлял гостям бодрости. Дыхание сада, проникающее в распахнутые окна, ласкало лица гостей, рабов и рабынь. Одна из певиц, держа уголок занавеси, подобно листку бумаги, глядя в звездное небо, напевала:
Золотое дерево, заворожив девушку, заставило ее улететь в мир грез. Она подражала Гаранфиль, пыталась сравняться с нею. Но не могла. И тайно завидовала ей: "У нее голос соловьиный!"
