Ожидания рабов, рабынь и евнухов оказывались напрасными. Иные из них мысленно проклинали главного визиря Гаджи Джафара. В сердца многих вкралось уныние. Не находилось смельчака, который заговорил бы с халифом. Он же сидел, по привычке подложив под себя левую ногу, и не спеша перебирал четки. Персидские и индийские фокусники, встав на цыпочки, старались попасться на глаза халифу. Но они мало интересовали Гаруна. И арабские танцовщицы, что могли вертеться юлой, и немецкие, и греческие глотатели огня стояли с вытянутыми шеями, но и их халиф не замечал.
Гарун был раздосадован, гнев застилал ему глаза, и он никак не мог овладеть собой. Казалось, он вот-вот взорвется и прикажет неграм, стоящим с мечами за его спиной, кого-то изрубить на куски. А негры были такими страшными, что от одного их взгляда пробирала дрожь. В этом зале только кот халифа вел себя как ни в чем не бывало. Усевшись рядом с халифом, он вперил свои зеленые глаза в хмурые лица рабынь. Казалось, и кот почувствовал напряжение, воцарившееся в зале. Он мяукал и бил хвостом оземь. Даже Золотое дерево, еще совсем недавно так восторгавшее рабов и рабынь, было забыто. Все взгляды, все внимание было приковано к халифу. Каждый молил бога, чтобы к халифу Гаруну возвратилось доброе расположение духа и лицо его просветлело. Многие рабы в этот вечер испытывали свое счастье, будто бы оказались за шахматной доской: потеряют, или приобретут?! Несмотря ни на что, они не теряли, надежды. Многие считали халифа добрым правителем и уповали на его милосердие.
Большинство считало халифа божеством, сошедшим с небес на землю, полагало, что он — сверхчеловек. А в действительности, если бы сняли с него переливающую всеми цветами радуги корону, сорвали бы пурпурный плащ, отвязали дамасский меч в ножнах из чистого золота, трудно было бы найти существо более ничтожное и жалкое.
То, что Гаранфиль запаздывала, казалось ему подозрительным: "Напрасно не поверил я Зубейде хатун. Этого гяура Гаджи Джафара давно надо было бросить в темницу. Без его наущения Гаранфиль не осмелилась бы опоздать на пир".
Музыканты молча жались на своих местах. В зале воцарилась гробовая тишина. Смолкли даже "птицы" на Золотом дереве. Казалось, надвигается ужасное бедствие. И вдруг среди людей словно ветерок пронесся. Они будто бы очнулись. Красная шелковая занавесь раздвинулась и в дверях показалась Гаранфиль… Оцепенение рассеялось, гости заулыбались, развеялась хмурость рабов, рабынь и евнухов.
Каждый занял свое место. Гаранфиль села рядом с халифом. Настраивала уд. Халиф, прищурив пылающие черные глаза, с нескрываемым восхищением оглядывал Гаранфиль. Возбужденный красотой девушки, он воскликнул в экстазе:
— Хвала всевышнему, сотворившему эту красоту! Оказывается, хутанки и суданки — красавицы. Даже в кыпчакских степях не отыскать такой красавицы.
Уже все взгляды, оторвавшись от халифа Гаруна, от Золотого дерева и занавесей, испещренных изречениями, устремились на Гаранфиль. Наряжальщица Ругия, всегда кичившаяся своей красотой, тоже была восхищена выражением глаз Гаранфиль. Утешая себя, она гордилась теперь своим искусством: "Ишь, как я нарядила Гаранфиль, что все глаз с нее не сводят. Хвала мне!" Хотя Гаранфиль и была землячкой Ругии, хотя и была дружна с нею, все же женщина остается женщиной и Ругии было неприятно оставаться в тени. Она то и дело тянулась в сторону халифа, стремясь напомнить ему былое, вновь привлечь его внимание. Но халиф ни на кого, кроме Гаранфиль, не смотрел. Он мысленно опускал эту нежную бабочку в ванну, наполненную ширазскими благовониями, и щекотал своей бородой ее полные, отдающие полевым ароматом груди: "Хвала всевышнему, сотворившему эту красоту!"
Халиф Гарун и думать позабыл про Гаджи Джафара. Придя в благостное расположение, он взял лежащий рядом с ним зеленый платок помилования и взмахнул им, подавая Гаранфиль знак, что пора начать пение. Тотчас стоны уда стали расходиться все шире, наполняя зал. Черный кот халифа, устроившийся рядом со своим хозяином, зелеными глазами смотрел на Гаранфиль. И придворные, и рабы, и рабыни были очарованы красотой, голосом Гаранфиль и ее игрой на уде. И золотые птицы на Золотом дереве защебетали. Нежный голос Гаранфиль сливался со звуками уда. Она прочувственно пела:
