Многие рабы и рабыни еще не видели Гаранфиль. Гарун лелеял юную наложницу вдали от посторонних глаз. Уже говорили только о ней и пытались разузнать, отчего она опаздывает на пир:
— Отчего же не приходит возлюбленная халифа?
— Наверно, наряжальщица Ругия все еще прихорашивает ее придет.
— Говорят, это — хуррамитская пери. И голос у нее редкий.
— Если б не была безупречной красавицей, разве халиф закатил бы в ее честь такой пир?
Некоторые из певиц любили Гаранфиль, но большинство завидовало ей. Ведь каждая мечтала стать наложницей халифа Гаруна. Но это было уделом необыкновенных красавиц.
Все ожидали появления Гаранфиль. Взгляды исподволь устремлялись в сторону входных дверей. Постепенно свечи, проливая горячие слезы, укорачивались, биение сердец учащалось. Рабы и рабыни старались выглядеть довольными и веселыми. Будто их радость не вмещалась в этот зал. Некоторые простодушные рабы обожествляли халифа Гаруна, называли его справедливым, щедрым и правдолюбивым государем. Многие надеялись, что халиф выпустит их из этой клетки. Были и такие, что мысленно уже встречались с любимыми на родине.
Какими бы призрачными ни были мечты о свободе, все же рабы не пресыщались ими.
Запаздывание халифа и его наложницы на пир каждый истолковывал по-своему:
— Наверно, халиф после охоты отдыхает. Знает, что Гаранфиль не даст ему спать до утра.
— Возможно. Кто-то прохрипел:
— Тут что-то не так, все это — происки главного визиря Гаджи Джафара. Гаранфиль из-за него не приходит на пир. И Гарун, наверно, раздосадован.
— Может, и так. Гаранфиль считается с главным визирем больше, чем с самим халифом. Должно быть, опять из-за хуррамитов рассорились.
— В кои века встанешь на намаз, да и то шайтан не дает!
— Твоя правда, братец! И этот длинношеий Гаджи Джафар нашел время препираться с халифом.
Терпение гостей иссякало. Рабы и рабыни волновались: "Вероятно, случилось что-то серьезное! А то государь не отличается такой выдержкой!" Халиф Гарун любил точность. Он даже несколько раз наказывал опаздывающих к столу хмельных поэтов. Его опоздание порождало кривотолки среди рабов. Одна негритянка шептала подруге:
— Сестрица, египетские феллахи очень недовольны халифом Гаруном. В свое время я сама видела. Представься случай — упьются его кровью.
— Почему? Какое дело халифу до феллахов? Самые опасные враги халифа хуррамитские мятежники. Он жаждет крови предводителя хуррамитов Джавидана, Шахракова сына.
— Эх, да разве у халифа есть друзья? Египетские феллахи, как и хуррамиты, поднялись и прогнали наместника. И халиф Гарун, в сердцах, чтоб поиздеваться над египтянами, наместником к ним послал своего тупого лакея… Нил вышел из берегов. Стоны феллахов не доходили до аллаха. Залило все хлопковые поля бедняг. Они, скрепя сердце, послали своих старейшин к новому наместнику за помощью, а наместник вместо помощи плюнул в лицо старейшинам и выставил их из дворца: "Убирайтесь, болваны! Я только что из Багдада. Свою землю вы лучше меня должны знать. Какое мне дело, что Нил вышел из берегов? Что я — фараон, что ли? Сеяли бы вместо хлопка шерсть…"
— Значит, новый наместник отличить хлопок от шерсти не мог? Дурак! Разве шерсть сеют?
— Халифы хитрые, всегда в провинции посылают наместниками или придурков, или самодуров. Если бы халифа не засмеяли, при дворе все были бы слепыми, глухими, или немыми. Такой умный визирь, как Гаджи Джафар, Гаруну не нужен.
— Ну, милочка, от твоих разговоров кровью пахнет, тут тебе не Египет. Поэта Абу Нувваса только выпустили из тюрьмы. Даже у стен дворца есть уши. Попридержи язык, жаль тебя.
Вдруг зазвучала музыка. Двери зала широко распахнулись.
— Повелитель правоверных грядет, дорогу!..
— Светоч вселенной удостаивает нас!..
Толпа рабов, рабынь и гостей рассеклась надвое. Все взгляды были устремлены к дверям. В зал величественно вступил халиф. Все стояли на местах, как пригвожденные. Под умоляющими взглядами рабов и рабынь халиф прошел на почетное место. Радость рабов и рабынь — огнепоклонников убывала. Они обменивались знаками и перешептывались:
— А где же главный визирь Гаджи Джафар?!
— Неужто беднягу бросили в темницу?!
— Не может быть. Стража дворца под его началом.
— Тут что-то не то! И Гаранфиль нет! Горе нам!
— Будьте поосторожней!..
Халиф Гарун выглядел величественнее всех вокруг. На плечи его была наброшена зеленая аба. В левой руке он держал посох, а на запястье висели четки, более дорогие, чем у его матери — Айзураны хатун. На зеленой ленте его папахи, отороченной мехом, сверкали драгоценные камни. Изумруд, пылающий на султане, увенчивающим его папаху, отделанную лалом, алмазом и яхонтом, казалось, воспламенял драгоценности, украшающие Золотое дерево. Халиф, слегка поклонившись гостям, опустился на свое место. Поглаживая свою красную бороду, он поглядывал на сидящих возле него придворных, на покорно стоящих вокруг певиц, танцовщиц и шутов. Казалось, он кого-то потерял среди них, и не мог найти, отчего и сердился. Шрам у него над правой бровью покраснел. Все знали, халиф не в духе из-за Гаджи Джафара.
