А Иван подумал: они не обговорили и многого другого. У него тысяча вопросов вертелась на языке. Но задавать их Агриппине Федотовой при Алексее ему не хотелось. Тот натерпелся страху, пока гнал лошадей через Духов лес. А потом ещё Иван сказал ему: обо всём случившемся надо помалкивать. Не рассказывать про человеческую руку ни исправника Огурцову, ни кому-либо ещё. Так что — обсудить произошедшее Иванушка собирался только с Зиной и её бабкой, когда они уже заселятся в свой номер. И потому теперь он сказал:
— Я спрячу
Но, едва он это произнес, как раздался отлично знакомый Ивану звук: сухой, шелестящий. Он великое множество раз слышал его у себя на голубятне. Но сейчас он возник так внезапно, что они все разом вздрогнули: белый турман Горыныч начал заполошно хлопать крыльями в своей клетке, прикрытой мешковиной.
И надо же было такому случиться: именно в этот момент они проезжали мимо самой большой группы людей из всех, что встретились им по дороге. Сразу четверо мужчин стояли у края тротуара: обсуждая что-то и жестикулируя с непонятной ажитацией. Самого рослого из этих четверых Иван Алтынов узнал: то оказался один из санитаров, что приезжали забирать его родственника Валерьяна Эзопова в сумасшедшие палаты. Дюжий детина был сейчас не в белом балахоне, а в приличном партикулярном платье, но купеческий сын не сомневался, что не ошибся, опознав его.
Троих других спорщиков купеческий сын прежде не встречал, но все они — и санитар, и эти трое — внезапно замолчали. Будто почуяли на себе взгляд Ивана. И потом провожали алтыновскую тройку глазами, пока она не остановилась возле крыльца четырёхэтажного каменного здания с гипсовой лепниной по фасаду: доходного дома Алтыновых. В отличие от прочих горожан, эта компания не поспешила отвернуться от Ивана и его спутников. Но, когда те стали выбираться из тройки, наблюдатели как по команде разошлись в разные стороны.
Иван Алтынов снял для своей невесты и её
Горынычу Иван налил свежей воды, а зерно у него в кормушке ещё оставалось. Ну, а Эрик смачно угощался одной из котлет, что им доставили из ресторана доходного дома — вместе с другой снедью. Впрочем, хоть обед они себе и заказали, но к еде почти не притрагивались. И только поминутно взглядывали на свёрток из рогожи, который Иван притащил с собой. Не оставлять же его было в тройке! Алексей тоже отправился перекусить с дороги — в общий зал ресторана, за счёт хозяина. А такая улика, брошенная без присмотра, стала бы прямо подарком для Дениса Ивановича Огурцова, городского исправника. Тот спал и видел, как бы ему упечь за решетку Ивана, которого он считал причастным к пропаже отца — Митрофана Кузьмича Алтынова, купца первой гильдии. Только вот — доказать ничего не мог.
— Хорошо, хоть рука эта не кровоточит… — пробормотала Зина вполголоса. — Иначе бы она весь ковёр здесь изгваздала.
Свёрток из рогожи и вправду лежал на персидском ковре, устилавшем пол. Но Ивана это Зинино «хорошо» порадовало по иной причине: его невеста нисколько не расклеилась после сегодняшнего происшествия в Духовом лесу. Да что уж там: она, пожалуй, держалась даже спокойнее, чем сам Иванушка. А ведь это она отстрелила серебряной пулей лапу волку-оборотню, которая стала затем бескровной мужской рукой!
— Надо будет телеграфировать господину Полугарскому в Медвежий Ручей: попросить ещё серебряных пуль, — проговорила Агриппина; она будто прочла мысли Ивана.
И тот не вытерпел — дал-таки волю своему раздражению:
— Что же вы сразу-то не взяли у него побольше серебряных боеприпасов, дражайшая Агриппина Ивановна? Вы ведь с самого начала знали,
Купеческий сын ощущал, что ему краска прилила к лицу от злости. И заметил, что Зина поглядывает на него с тревогой. А вот Агриппина Федотова — та и в ус не дула. И, когда его запал иссяк, проговорила, не меняя прежнего тона:
