Оборотни Духова леса полностью

— К нашему? Нашему? — Отец Викентий взъярился так, что воздел руки со сжатыми кулаками и потряс ими над головой своего приемного сына. — Мы — это ты и твой падший ангел, что ли? Тот, которого ты кощунственно изваял?

— О нём я ничего сказать вам не могу: не видел его полтора года. Да и не думаю я, что он мог бы оборачиваться волком, после того, как он истребил стольких из нас, — выговорил Митенька совершенно обыденным тоном.

Из отца Викентия будто выпустили воздух: он уронил руки, отступил на шаг, понурился.

— Что же, Натальюшка, — сказал он, не поднимая на жену глаз, — я сейчас вымоюсь и переоденусь в сухое, а потом должен буду уйти. Надолго. Я буду находиться отсюда неподалёку — мы с Димитрием оба там будем. Но в селе тебе придётся всем говорить: ты не знаешь, куда делись твой муж и сын.

— Да что же люди-то станут судачить, Викентий? — ужаснулась Зинина маменька (ну, или не её маменька). — Уже сейчас в селе наверняка шепчутся: болтают, что ты в колодец прыгнул: руки на себя наложил. А ведь это же — непрощаемый грех!

— Ну, пусть как-нибудь обшарят колодец: убедятся, что моего тела там нет.

— Так ведь тогда и похуже чего-нибудь измыслят! Скажут: и тебя, и Митеньку раскольники сманили!.. И как нам с Машей после этого здесь жить? Как же ты можешь вот так нас оставить? — По лицу попадьи потекли слёзы.

Лицо отца Викентия сделалось на миг таким жалким и несчастным, что Зина чуть было не расплакалась. Но священник тут же с собой совладал — выговорил твёрдо:

— Другого выхода нет, душа моя. Мы с Митенькой поселимся в охотничьем доме, где жила ведьма и этот её Ангел. К тому месту сейчас никто на версту не подойдёт. И я стану присматривать за Митенькой денно и нощно. А ты должна будешь сказать нашему теперешнему управляющему, что ему надобно написать князю. Добиться, чтобы тот разрешил здешним жителям покинуть село. Скажешь управляющему без обиняков: в окрестностях Казанского бродят волкулаки, созданные Митенькой. И надолго частокол их не удержит.

Попадья начала было что-то говорить: возражать мужу. А с кухни Лукерья прокричала, что горячая вода готова, и можно идти мыться. Зина успела даже подумать: отец Викентий мог бы попросить Лушу напечь им просфор, чтобы взять их собой. Но тут сон девушки вдруг оборвался, и она резко села на кровати: в коридоре доходного дома истошно кричала женщина.

Иванушке показалось, что подвальное помещение под сводчатым потолком стало ещё более тесным, чем во время его прошлого визита сюда. И запах жженого сахара сделался здесь более отчётливым. Но — купеческому сыну было сейчас не до подобных мелочей. Как только они с доктором Парнасовым вошли сюда, держа каждый по масляной лампе, он плотно прикрыл за ними дверь. И только после этого обратился к эскулапу:

— Прошу вас, Павел Антонович, не ужасаться тому, что вы сейчас увидите! Зрелище будет не из приятных.

С этими словами он отпер замок на крышке дедовского сундука, откинул на нём крышку. А потом развернул мешковину на лежавшем внутри продолговатом предмете. И доктор Парнасов, невзирая на полученное предупреждение, издал потрясённый вздох.

— Это что? — враз осипшим голосом спросил он.

— Можете считать, — ответил Иван, — что перед вами — часть воплотившегося бреда вашего пациента, Валерьяна Эзопова.

Однако и сам купеческий сын увидел то, чего никак не ожидал.

Мужская рука: левая, со светлой гладкой кожей, с чистыми ухоженными ногтями — по-прежнему имела совершенно живой вид. Трупных пятен на ней не было и в помине. Лунки ногтей матово розовели. А когда Иван притронулся к руке, то обнаружил, что она оставалась тёплой на ощупь.

Однако потрогать-то её он вздумал не просто так! Купеческий сын взялся за безымянный палец этой руки лишь для того, чтобы снять с него массивное золотое кольцо с печаткой. Которого уж точно там не было, когда он заворачивал руку в мешковину.

Доктор Парнасов, издавая изумленные возгласы, изучал руку так и эдак: сгибал и разгибал, удостоверяясь в отсутствии окоченения; осматривал место, где она соединялась прежде с плечом; даже нюхал диковинную конечность. А потом открыл свой саквояж и вытащил из него большую лупу. Ивану же Алтынову никакие увеличительные стёкла не требовались, чтобы разглядеть изображение на печатке: узоры золотой филиграни складывались в знакомый ему герб князей Гагариных.

Иван вспомнил о полуистлевшем княжеском кушаке, который так и остался лежать в седельной сумке, сейчас, вероятно, находившейся на конюшне. И подумал: надо немедленно эту тряпицу оттуда забрать! А ещё — нужно было отправить кого-то в уездный архив: провести изыскания по метрическим книгам за последние сто семьдесят лет. Узнать, у кого из горожан могла быть явная или неявная связь с князьями Гагариными.