Эрик хотел спросить одноглазого: «Ну, и что я теперь должен делать?» Однако вышло у него только протяжное: «Мя-а-а-а-а-а?», которого дедуля будто и не услышал. Рыжий еще раз издал свой вопросительный мяв; и в конце добавил в него требовательной хрипотцы. А затем
Купеческий кот отлично понимал: дедуля ничего не может сказать ему обычным способом — так, как говорят живые люди. Но ожидал, что одноглазый чёрт ответит ему по-другому. И вот, пожалуйста: дождался! Эрик услышал у себя в голове одно-единственное слово: «Ищи!» И — всё. Кого искать? Где искать? А, главное, каким образом? За кого этот одноглазый его принимал — за собаку-ищейку, что ли?!
Эрик подождал ещё, прислушиваясь. Снова помяукал и всем своим видом показал дедуле, что ждёт уточнений. Однако тот и в ус не дул. Лежал себе, вперив в кота взгляд своего жуткого глаза. Явно и не пытался передать ещё хоть что-то.
Котофей издал несколько продолжительных воплей, преисполненных крайнего негодования. И придал своей руладе самое вызывающее и непочтительное выражение, какое только сумел. Хотел, чтобы дедуля ясно осознал: его обругали кошачьим матом! Толку от этого было чуть, но Эрик, по крайней мере, отвел душу. Крутанувшись на месте, он поворотился к дыре в полу пушистым хвостом и, оскорбительно вздернув его трубой, устремился к выходу из башни.
Купеческий кот понимал: он теперь сам по себе. И наружу он сумел выбраться без посторонней помощи. Хоть это оказалось и непросто: перед самым дверным проёмом в полу возникла дыра с изломанными краями — следствие того разрушения, которое учинил дедуля. И Эрику пришлось совершить опасный прыжок: сбоку, из неудобной позиции — от самой стены, где доски пола оставались целыми.
А когда кот очутился на тропинке перед башней, и по рыжей шерсти заскользили солнечные лучи, на него внезапно снизошло озарение: он уразумел, что означало дедулино «Ищи!»
В то время, когда Иван Алтынов ожидал к завтраку доктора Парнасова, который когда-то спас ему жизнь, Зина Тихомирова ещё спала. Её просто до крайности измотали события минувшего дня: треволнения, связанные с исчезновением папеньки, и постоянное ожидание известий от Ванечки, пытавшегося отыскать его. Да и другие постояльцы алтыновского доходного дома не привыкли пробуждаться в столь ранний час, так что повсюду царила тишина. И ничто не мешало дочке протоиерея Тихомирова смотреть сон — явно ставший продолжением того, который она видела сразу по возвращении в Живогорск.
И начался этот сон с момента, когда матушка Наталья шагнула к двери дома, в которую с улицы настойчиво стучали. В своем сне Зина отчасти продолжала считать эту женщину своей маменькой, хоть и поняла уже, что она сама зовётся тут Марией, и что дело происходит полтора века назад. Попадья пренебрегла советом Луши: отодвинула засов. И, когда дверь распахнулась, они ахнули все трое: и Зина (
Отец Викентий шагнул в сени: растрепанный, с всклокоченной бородой и весь насквозь промокший. Свой стихарь он где-то потерял. А черный подрясник, остававшийся на нем, поблескивал наросшей ледяной коркой. Но это было ещё что! Перед собой священник толкал, держа за ворот кафтана, такого же промокшего и обледенелого Митеньку, от которого, к тому же, разило чем-то затхлым и грязно-землистым. Так пахнет банка с мертвыми дождевыми червями. Ни тулупа, ни шапки на поповском сынке не оказалось. И даже валенки свои он умудрился где-то потерять: переступал по дощатому полу босыми ногами, оставляя за собой мокрые следы.
Первой опомнилась матушка Наталья.
— Лукерья, да что ж ты стоишь? — повернулась он к служанке. — Готово скорее бадью с горячей водой! Надо согреть их, пока они не простыли насмерть!
Кухарка заполошно повернулась на месте — кинулась исполнять приказание. А попадья поспешно прикрыла дверь и снова задвинула на ней засов: даже неяркие свечные фонари позволяли разглядеть, как с улицы затекает в дом студёный туман.
И только тут отец Викентий заговорил, отпустив, наконец, Митенькин ворот:
— Согреться мне, Натальюшка, не помешает. И ещё — мне нужна сухая чистая одёжа. Только — не моя. Такая, в какой миряне ходят. Что-нибудь из вещей Митеньки.
— Что же нынче с вами двоими приключилось? — Зина с удивлением поняла, что этот вопрос задала она сама; во сне голос у неё оказался непривычно мягким, певучим — она произносила слова напевным речитативом.
Отец Викентий посмотрел на неё таким долгим взглядом, будто прощался. И проговорил, сделав паузу почти в минуту:
— Митенька ходил набирать воду в Колодце Ангела. А я его за этим занятием застал и отобрал у него ведро. И вода из него пролилась на нас обоих.
