О вечная земля, защити реликвии нашего народа от жестокости и алчности злых сердец! Укрой память прошлого от людей, готовых вырвать ее из твоей глубины и продать за деньги тем, кто стремится наполнить гостиные и библиотеки предметами, коих не понимает. Защити и эти таблички, сулящие нашему народу столь многое, убереги их от несчастливых случайностей и от рук тех, кто, быть может, желает их уничтожить.
Ты же, о вечное солнце, озари сердца всех подобных людей светом знания, помоги им постичь, сколь ценны сии реликвии древности для нас, для ныне живущих! Помоги постичь всю их ценность и мне. Смотрю я на эти таблички, сокровища прежних эпох, и понимаю: они не мои. Казалось бы, я подобен древним во всем – и чешуею, и крыльями, и костьми, и скорлупой, из которой появился на свет… не хватает лишь предпосылок, сформировавших их тело и разум. Брат, покрывавший знаками поверхность сей глины, был рожден в землях, где мне не выжить и дня. Бессчетные поколения моих праматерей прятались среди гор, боясь показаться на глаза людям, тогда как его древние праматери правили древними праматерями тех же самых людей. Кто я для аневраи? Никто. Они обо мне знать не знали, а мы, невзирая на многие годы трудов, лишь начинаем их познавать. Что связывает меня с этим прошлым? Что связывает его со мной?
О темная неподвижность, ниспошли мне терпения! О ясное зеркало, ниспошли мне мудрости! Открой глаза мои и сердце мое, позволь воспринять слова прошлого и понять их значение ныне. Позволь выполнить труд свой честно и со всем тщанием, и пусть память о нем хранится в архивах Обители. Пусть то, что я делаю здесь, станет благословением для моего народа, станет для нас звездой, указующей путь в будущее, земли коего еще никому не видны!
О небеса, уже двадцать четвертое? Каждый день, садясь за дневник, датирую записи, но, честно сказать, даже внимания не обращаю, о чем пишу. В последнее время записи обычно совсем коротки: после того как весь день бьешься лбом о стену древнего текста, еще что-то писать совершенно не хочется.
Звучит, словно дело идет – хуже некуда. Нет, на самом деле все не так уж плохо, если не брать в счет этой распроклятой последней фразы из второго столбца аверса третьей таблички, той, которую мы называем «Сказом о Сновидении». Ни хвоста, ни крыла в ней разобрать не могу, и Кудшайн – тоже. Как эти символы прикажете понимать? Силлабически? Логографически? Как детерминативы? Каким образом они сгруппированы? И что нам, скажите на милость, делать с начальной трехконсонантной логограммой? Действительно ли она означает имя Пели, и, следовательно, далее рассказывается, что с нею сталось, или здесь говорится о том самом яйце? И отчего только аневраи непременно понадобилось этимологически выводить имя Пели, дьявол его раздери, из слова «яйцо»? Уж не нарочно ли, чтобы сбить с толку будущих переводчиков? И, к слову заметить, вот первый знак третьей строчки – это «гил» или «сук»? Что помешало писцу аккуратнее нажимать на стило? Мы с Кудшайном бились над этим впустую весь сегодняшний день, еще долгое время после того, как поняли, что нужно продолжить, заняться чем-то другим: ведь сколько раз гранпапá оказывался в тупике, но, стоило ему перейти к следующему фрагменту текста, все становилось предельно ясно! Но нет, наверное, я унаследовала от Кэмхерстов слишком много упрямства… а может, это – фамильное упрямство Эндморов, или Адиарату? Выбор настолько богат, что поди разбери.
Кора пожелала узнать, на чем мы застряли, и я, показав ей непонятное место, объяснила проблему.
– Может быть здесь ошибка? – тут же сказала она. – Вот я часто ловлю себя на ошибках, потому и перечитываю записи в книжке каждую ночь, перед сном.
– Вполне возможно, – согласилась я. – Но гранпапá говорит, главный принцип копирования текста – исходить из того, что писец не был пьян. Да, ошибки встречаются, но куда реже, чем нам хотелось бы, и, если начать править предполагаемые «ошибки» всюду, где на них ни наткнешься, вероятнее всего, исказишь оригинал до неузнаваемости.
– Но как же понять, что столкнулся с настоящей ошибкой?
– Чаще всего – никак, – уныло ответила я.
Это только усилило недоумение Коры, и в разговор вмешался сидевший напротив Кудшайн:
– О подобных вещах в кругу ученых ведется немало споров. Пусть даже все согласны, что мы имеем дело с ошибкой – далее возникает вопрос, как ее следует исправить, и на этот счет могут существовать самые разные мнения. Если задача проста, вроде случайной описки в знакомом слове, дело решается мигом. Но если очевидных доказательств тому, каким должен быть знак, не имеется, единства в прочтении не достичь уже никогда.
Пока он говорил, я усердно потирала лоб, словно от этого фраза могла стать понятнее, и тут рассмеялась.
