– Как по-твоему, что он будет значить? Для нас?
В подобной тревоге я Кудшайна еще не видела, однако его сомнения начала понимать. У современных дракониан есть собственные мифы о том, как начался их род, и, услышав от гранмамá, что в мифах аневраи говорится иное, они были крайне потрясены. Точно так же, как мы, когда Альберт Веджвуд взял да сказал: «По-моему, Господь вовсе не сотворил нас из глины. Думаю, мы сформировались в процессе эволюции, а произошли, вероятнее всего, от обезьян».
Конечно, то потрясение уже порядком утратило новизну. Но как знать, что еще могут таить в себе эти таблички? Какие еще сокровенные постулаты драконианской истории будут разбиты, подобно окаменевшим яйцам их предков? Или – чем могут дополниться? В почитаемых Кудшайном солнце и земле легко узнаются две сущности, сотворившие мир и всех его обитателей, но чего-либо схожего с Порождающим Ветер я в его вере не помню. Судя по его волнению, ничего подобного в ней нет – это-то и не дает ему покоя.
– Ты опасаешься, что переведенное нами повлечет за собой перемены, – сказала я.
Кончик когтя раздражающе заскрежетал о серебряный бок миски, и Кудшайн поспешил разжать пальцы.
– Любая крупица новых знаний об аневраи влечет за собой перемены. В этом вся суть археологических раскопок и нашей с тобою работы. Не довольствуясь уже известным, мы неизменно стремимся восстановить как можно больше утраченных знаний. Но этот текст… этот текст – нечто большее.
Обычно мне неплохо удавалось читать сказанное им «между строк»… но не в этом случае.
– Как так?
Кудшайн надолго умолк, и не торопить его стоило мне немалых усилий.
– Я прочел много человеческой литературы, – наконец заговорил он. (И это, по-моему, еще очень мягко сказано.) – Я очень старался понять характер, естество разных ваших народов, и потому в свое время спрашивал у каждого, с кем сводил знакомство, какая из книг описывает характер, душу его народа лучше, нагляднее всех остальных. Йеланцы в ответ называли «Повесть о Небе». Видвати – «Великую Песнь». Ширландцы – «Селефрит».
– Все величайшие эпосы мира, – подтвердила я, чувствуя, как обвисшие паруса моей мысли встрепенулись, словно наполненные первым дуновением ветра.
Кудшайн серьезно кивнул.
– И вот йеланцы… как-то раз я спросил, отчего они полагают Рузинь частью Йеланя. Нет, речь не о том, что рузины живут в йеланских границах – это уж вопрос политики, но отчего, несмотря на всю разницу в языке и культуре, они считаются просто подчиненной народностью, а не отдельным, хоть и зависимым, государством? И знаешь, что мне на это ответили?
Разумеется, вопрос был чисто риторическим, однако Кудшайн снова умолк, дожидаясь ответа, и не сводил с меня глаз, пока я не покачала головой.
– Тот человек, которому я задал вопрос, сказал: «Потому, что у них нет литературы. Какое из их сказаний может сравниться с „Повестью о Небе“?»
Тут паруса моей мысли вздулись сами собой, не дожидаясь ветра.
– Выходит, ты спрашиваешь, не могут ли эти таблички оказаться вашим народным эпосом.
– Свои сказки у нас есть, – откликнулся Кудшайн. – Вряд ли в мире найдется хоть один народ, человеческий или драконианский, у которого их бы не было. Но у нас нет предания, формирующего наш характер и полностью раскрывающего нашу суть. Нет сказания, лежащего в основании нашей культуры, которое всякий из нас, претендующий на образованность, непременно должен прочесть и всю жизнь хранить в сердце.
Что я могла на это ответить? Указывать на все изъяны в его словах – на абсурдность мысли, будто основой культуры, основой цивилизации может служить одно-единственное сказание, будто именно «Селефрит» дает Ширландии право называться государством, а не клочком суши, отколовшимся от Айверхайма, не жалкой крохой, охваченной манией величия – явно было не к месту. К подобным вещам люди относятся очень серьезно, сколько дыр в их умопостроениях ни протыкай.
Хорошо, пусть политический аспект – дело десятое, но как же быть с аспектом личностным? Существования дракониан отрицать никто больше не может… но в том, что дракониане – люди, народ, что за чешуей, крыльями, вытянутой мордой и зубастой пастью скрывается живой, творческий разум и не уступающее нашему богатство чувств – им вполне могут отказать и отказывают многие. Тысячи лет отделяют Кудшайна от писца-аневраи, начертавшего это сказание на влажной глине, но предание, равное «Повести о Небе» и другим человеческим эпосам, поможет драконианам доказать всему миру свою принадлежность к… что ж, пусть будет «к человечеству», хоть это слово здесь и не к месту.
– Не знаю, – только и смогла сказать я, – что вы будете делать с этим сказанием далее. Но
Пожалуй, этого оказалось довольно: Кудшайн рассмеялся, оба мы направились в библиотеку, и все у нас вроде бы наладилось.
