За свою жизнь я много с кем танцевала! Но не припомню, чтобы с кем-то ощущала себя так… гармонично. Роберт – мой жених, о котором я, к стыду, вовсе позабыла – танцевал грузно, даже неловко. И я тоже становилась неловкой рядом с ним, вечно оттаптывала ему ноги. Сейчас я понимаю, что Роберт был мне скорее другом, но никогда не волновал сердце.
С ним я и не подозревала, что лишь касание способно вызвать в душе пожар, а взгляд – заставить пересохнуть губы. А на границе зрения всё так же маячит проклятая дверь! Она будто смотрит с немым укором.
“Почему ты танцуешь с врагом?! Почему ты всё ещё не здесь?! Тебе плевать на родителей?! Ты правда ему веришь?!” – будто спрашивает она.
– Что-то случилось? – шепчет Клоинфарн, внимательно вглядываясь в моё лицо.
– Ничего, просто… – я опускаю взгляд, шепчу полуправду, – переволновалась.
Мы танцуем, почти прижавшись друг к другу, соприкасаются наши руки, наши тела – на глазах у стольких людей! Но при этом никто не видит нас настоящих. Никто кроме меня и его не знает, кто мы и что нас связывает.
В его груди тишина. А моё сердце стучит за двоих – сильно, часто.
– Я и забыл, как это приятно… – вдруг говорит он.
– Что? – спрашиваю я.
– Танцевать… С тобой.
– А? – я спотыкаюсь, сбившись с шага, но Клоинфарн поддерживает меня, прижав к себе.
– Хочу поцеловать тебя, – горячо выдыхает он.
– Что? – я широко распахиваю глаза.
– Можно?
– Не здесь! – пугаюсь я. Но ещё больше того, что не отказала.
Дракон увлекает меня к дальнему пустующему балкону. Миг, и мы оказываемся под открытым вечерним небом – совсем одни! Лицо обдувает свежий ветер, тяжёлая штора отделяет нас от зала.
Клоинфарн снова обнимает – крепко, жадно, его глаза мерцают, будто в них зажглись звёзды! А потом он наклоняется и целует. Первое касание – будто пробует вкус, спрашивает – можно? Второе – настойчивое, голодное – будто сообщает – не остановлюсь.
Я приоткрываю рот, всё равно что шепча – можно, не останавливайся. Дракон рыкает и сминает мои губы – горячо, жадно. Поцелуй похож на цунами, которое сносит с ног. Чтобы не упасть, я вцепляюсь в плечи Клоинфарна.
А между тем, мне тревожно – до тошноты, до дрожащих рук! Мне мерещится странное… будто времени мало. Будто оно утекает сквозь пальцы! Будто отмеренное нам, заканчивается.
Это ощущение такое острое, что я вцепляюсь в отвороты мужского камзола, целую дракона, сталкиваясь языками, зубами – неумело, горячечно, влажно…
А страх всё накатывает волнами.
Почему мне так страшно?!
“Нет, Клоинфарн мне не нравится, – понимаю я. – Всё куда хуже! Он свёл меня с ума. Забрал моё сердце!” – И эта мысль обречённая, неизбежная, будто ломает во мне стену, что я так долго строила.
И в то же мгновение до ушей доносится гул труб. Я замираю. Я знаю, что это значит!
Туду-у-у-у! – повторяется гул, а следом зычный голос распорядителя бала произносит:
– Его Величество, король Аштарии Джаред Цезариус и её Величество, королева Аштарии Николь Розен-Цезариус!
– Родители тут! – восклицаю я.
Клоинфарн выпускает меня из объятий, и я, подхватив юбку, бегу в зал.
Гости уже прекратили танцевать, обернувшись к главному входу.
И я тоже смотрю туда.
У меня замирает сердце!
Я вижу силуэты, освещённые яркими магическими огнями. Родители заходят в зал. У меня неудачное место, так что лиц почти не разглядеть. Не обращая внимание на недовольное шиканье, я пытаюсь пробраться ближе.
Вот они! Вот!
Папа! Высокий, жилистый, платиновые волосы в вечном беспорядке. И мама рядом – её фигура ещё стройнее, чем раньше. Локоны спадают к плечам золотой волной, на голове изящная диадема.
Моё сердце наполняется радостью!
“Мама!” – мысленно зову я, пробравшись во второй ряд. Родители уже прошли вперёд, так что я вижу их только со спины!
Но вдруг, будто что-то почувствовав, мама поворачивается. Её взгляд лихорадочно мечется по толпе… Чуда не происходит, она не узнаёт меня!
Я же потрясённо замираю.
Моя первая вспышка радости скукоживается до размера иглы, и эта игла впивается мне в сердце!
Мама выглядит… ужасно! Как если бы была серьёзно больна!
Её лицо осунувшееся, почти серое – с уставшими глазами и опущенными уголками губ. Она похудела так сильно, что её мягкие скулы стали острыми, щёки ввалились, и бесследно пропали нежные ямочки.
Мама похожа на бледного призрака, она стала тенью себя прежней!
Даже её волосы кажутся тусклыми, а глаза… что с глазами?! Почему они такие пустые?!
Мама растягивает губы в улыбке, пытаясь быть вежливой с гостями, но это улыбка смертельно уставшего человека, который не спит и не ест! Пересекая зал, она держится за папу так отчаянно, словно если отпустит – упадёт. И не просто на землю – а сквозь неё, во тьму бесконечной печали.
“Мама…” – слёзы выступают на моих глазах. Игла, пронзившая сердце, тянет сквозь плоть кровавую нитку, затягивает узелок за узелком, вышивая в груди болезненную вязь.
Я перевожу взгляд на папу. Он тоже не узнаёт меня, даже глаз не задерживает. А я смотрю на него во все глаза.
Папа…
