– Я сейчас говорю не о Мии, – непоколебимо отчеканил мужчина, отчего мне сразу же стало легче, но в следующую секунду вдруг ещё страшнее от того, что он хотел сказать мне дальше. – Я говорю о тебе.
Среда, одиннадцать часов ночи, мы с Нат сидим на чердаке с большими железными кружками горячего чая в руках. У одной из нас – у меня – был насыщенный день, но я твёрдо решила не пить до выходных.
Мы с Кристофером пронаблюдали за репетицией Ирмы в спектакле от начала до конца, благодаря чему я в очередной раз убедилась в том, что девчонка буквально выжигает затылок своему белобрысому однокласснику по имени Люк, который при этом весьма посредственно исполнял роль Кассио. В перерыве репетиции я застукала Ирму на школьной парковке курящей в компании Трейси. Нельзя сказать, чтобы я была удивлена, меня в принципе по жизни было очень сложно удивить, но неприкрытое курение шестнадцатилетних соплячек меня достаточно сильно возмутило, чтобы я успела их сфотографировать прежде, чем они спрятали окурки за своими спинами. Теперь у меня был компромат, а у них один-единственный шанс избежать наказания от своих родителей – притвориться, что бросили курить окончательно и бесповоротно. Впрочем, у Ирмы не было родителей, зато был брат, так что отказа от запретного плода ей было не избежать и, кажется, она это осознавала не меньше моего.
Дункан всё-таки позвонил мне сегодня. Мы встретились в небольшом ресторанчике его родной испанской кухни, которая оказалась для меня немногим острее, чем хотелось бы. Он попросил меня рассказать ему последние новости из моей жизни, и я рассказала ему о продлении контракта с Риорданами и о происхождении покраснения на моём предплечье, с которого он глаз не сводил. Затем я больше из вежливости, нежели из неподдельного интереса, поинтересовалась новостями из его жизни и узнала многое о том, что он разрывается между двумя работами, чтобы накопить на двухкомнатную квартиру, о том, что параллельно ему приходится финансово помогать своим родителям, и о том, что он лишь месяц назад расстался с девушкой, с которой провстречался три месяца. От услышанного я почему-то ощутила мгновенное дежавю – вот я сижу в кафе с Кристофером, вот он рассказывает мне о своей жизни отца-одиночки и вот я понимаю, что мне не хотелось бы этого знать. Мне не хотелось бы знать, что у кого-то из них есть хоть какие-то проблемы: жизненные, финансовые, долговременные или мимолётные. Просто мой личный жизненный груз был и так слишком тяжек, чтобы я могла или хотела взвалить на свои плечи ещё хотя бы один лишний грамм. Мне просто хотелось иметь под боком крепкого мужчину, не растрачивающего свои силы на решение каких-то проблем, а накапливающего эту силу внутри себя, словно энергосберегающая батарейка. Как бы эгоистично это не звучало, но мне необходимо было банальное зарядное устройство, отрабатывающее без внутренних перебоев и внешних дисфункций. Просто одна здоровенная, доверху заряжённая батарея без воза проблем и обязанностей, подобный которому я тащила через последнее десятилетие своей жизни, в кровь сдирая кожу на своих руках и ногах. И если мне необходимо быть эгоисткой, чтобы признаться в том, что мне нужен мужчина без воза, что ж, я лучше буду эгоисткой, чем обманщицей.
Дункан же, уже на втором свидании рассказавший мне о своих проблемах и заморочках, резко утратил для меня тот намёк на интерес, который я начинала лелеять по отношению к его персоне. И всё же я не хотела признавать этого сразу. Я, как вошедшая во вкус истинная эгоистка, всё ещё хотела надеяться на то, что он сможет стать для меня батареей, хотя повода для надежды уже и не оставалось.
И вот сейчас, украдкой заглядывая в телескоп, я всего лишь хочу забыть о своём разочаровании, но в моей кружке всего лишь чай, так что и здесь мне надеяться особо не на что. Надежда в принципе не была моим союзником. Возможно, в какой-то степени, являлась даже врагом. Она всё никак не могла умереть во мне с миром, час за часом, день за днём и год за годом истекая во мне обжигающе горячей кровью. Мы с ней так и сожительствовали, запертые в одном теле – убивали друг друга, но убить не могли…
Однако меня ещё можно было спасти. Я это знала, ежедневно глядя на свою истекающую кровью надежду. Пока она теплилась во мне крошечным клубком боли, застрявшим в самом центре моего давшего трещину сердца, заставляя меня мучиться ещё сильнее, чем я могла бы с этим справиться без её наличия, я знала, что меня ещё можно спасти. Это может произойти в любой день, в любой час, в любую минуту, либо может не произойти никогда.
Поэтому я сейчас и пытаюсь найти для себя батарею, от которой мне можно было бы подзарядиться. Я не хочу опустошить её всю до остатка и выкинуть оболочку на свалку использованных душ – я всего лишь хочу взять из неё немножко энергии, чтобы мне хотя бы засыпалось легче… Просто я хочу хотя бы изредка погружаться в сон быстро, без лишних мыслей и записанной на плёнку моего подсознания боли в грудной клетке. Только и всего.
