В какой момент у меня осталась только я, я не помню. Но я осталась одна… Я даже не могу прийти на могилу к своей любимой Изабелле, чтобы рассказать ей, как сильно я устала. Маме или Джереми о подобном не расскажешь, они не должны знать о том, как мне больно, но Белла, она всегда знала обо мне больше, чем остальные… Знала обо всех моих тайнах и страхах… Никто не знал, а она знала… Потому что она была единственной, кому я доверяла больше, чем себе.
Я не имею понятия, где она покоится… Я рассказывала ей абсолютно всё, а теперь не могу. Я страдаю от этого. Страдаю очень сильно. Никто даже представить себе не может всю глубину моей боли. Даже те, кто потерял всех этих людей вместе со мной. Просто все они были зрителями, а я… Я не должна была сойти со сцены, чтобы сесть на первый ряд. Я должна была остаться на сцене и дождаться, когда занавес скроет меня от зрителей вместе с остальным актёрским составом. Но меня кто-то столкнул, и я стала одной из них, одной из зрителей, получив в своё распоряжение весь первый ряд. С какого бы места я не смотрела на произошедшее – я всегда видела всё происходящее ближе, ярче, больнее остальных. Я всегда умирала вместе с теми, кто навсегда остался на сцене, и никогда не могла умереть до конца. Я хотела, но не получалось…
Этой ночью я снова кричала. Непривычная, в отличие от Нат, Коко ворвалась в мою спальню с какой-то деревянной статуэткой в руках. Спросонья она подумала, что в дом ворвались наркоманы, с которыми мы соседствуем в лице Миши и её друзей, и что они решили меня зарезать во сне. К сожалению, меня никто не заре́зал и мне пришлось утром просыпаться, делать зарядку, завтракать и из последних сил двигаться дальше, в новый день… Уже десятый год подряд.
Крис должен был выйти на работу только с понедельника, отчего пятница не казалась мне такой приятной, какой могла бы быть с Крисом, да ещё и этот треклятый школьный спектакль Ирмы нужно было как-то пережить. Хотя, не скрою, интерес к спектаклю у меня был, но не из-за Ирмы, а из-за Дездемоны. Просто хотелось убедиться в том, что деньги не всё решают в этой жизни и что отсутствие таланта не компенсируется наличием платиновой банковской карты отца.
Нам с Дарианом достались центральные места на третьем ряду и мы уже минут пятнадцать как ожидали начала спектакля, которое, почему-то, заметно задерживалось.
– Если они сейчас не начнут, я потребую вернуть мне деньги, – взглянув на наручные часы, сдвинула брови я.
– Ты ведь в курсе, что билет стоил всего три фунта, – ухмыльнулся сидящий справа от меня Дариан.
– Твоих три фунта – я не платила. Выйду и попрошу вернуть мне их с процентами.
– Не смотря на то, что они собирают деньги на озеленение парка?
– Поверь, эти деньги мне нужнее, чем какому-то там парку.
– Правда? И на что бы ты использовала целых шесть фунтов?
– Отложила бы на чёрный день, – прикусив губу, я наблюдала за тем, как постепенно начинает темнеть в зале.
У меня едва ли не каждый день был чёрным, но в разговоре с Дарианом я имела в виду день, когда Мия уже не сможет обходится ингаляторами и ей необходимо будет пережить операцию. Хорошо, что люди не умеют читать мысли друг друга, иначе бы я такой мрак нагнала на присутствующих, что школьная премьера провалилась бы с треском.
В такие моменты, когда боль начинает овладевать моими мыслями, я вспоминаю слова Пени о том, что я должна наслаждаться хотя бы своей работой. Обычно это сложно сделать, наблюдая за гормональными всплесками и выпадами эмоционального подростка, но сегодня был особенный день… День, когда мы с Дарианом едва не взорвались от смеха, который всячески пытались удержать внутри, прикрывая рот ладонями и кулаками.
Такой бездарной игры я в своей жизни ещё не видела. И дело было даже не в Дездемоне, хотя без её участия никак не обошлось. Когда Дариан подавился смехом себе в кулак в первый раз, в момент, когда Отелло вскинул свои отчего-то белые руки на фоне своего чёрного лица, я посмотрела на сидящего рядом и не смогла сдержаться от понимающего смешка.
“Ну что?” – пронеслось у меня в голове. – “Ты ведь сам вызвался посмотреть на этот цирк. Доволен?”.
Весь последующий час мы с Дарианом отсмеивались в кулаки, стараясь оставаться незамеченными и одновременно не задохнуться от задержки дыхания. Мы старались не встречаться взглядами, а когда встречались в самые смешные моменты, у нас глаза едва ли не слезились от подавления порывов смеха.
Уже в конце, провожая горе-актёров бурными аплодисментами, мы не таясь смеялись, не опасаясь, что наш смех кто-нибудь расслышит сквозь гул хлопков, отчего я старалась хлопать в ладоши ещё сильнее, чем на то была способна. Когда же Дариан прокричал громогласное: “Браво!”, – я не выдержала и согнулась напополам, чтобы не смеяться в затылок стоящей передо мной дамы, нацепившей на свою голову ужасный парик молочного цвета, отдалённо напоминающий руины колизея. На моих глазах даже слёзы выступили, а Дариан, стоя рядом, продолжал восторженно и громко повторять: “Превосходно! Это просто превосходно!”.
