Обреченные стать пеплом полностью

И всё же я не напивалась. Ещё ни разу после того, как поняла, что мне стоит надраться в хлам. Не потому, что после ушиба головного мозга от алкоголя лучше держаться подальше как можно дольше, а потому, что я всё ещё была ответственна за спящих наверху детей. Так что, один двойной виски один-три раза в неделю, не больше. Но не сегодня. Сегодня я собиралась напиться так, как хотела этого последние полгода своей болезненной жизни. Возможно я бы, как это часто бывало прежде, объединилась для этого сомнительного мероприятия с Нат, но на ближайшие два года она стала для меня недоступна в этой сфере жизнедеятельности, так что приходилось справляться самой.

К концу вечера, каким-то чудом влив в себя почти целую бутылку чистого бурбона, но всё ещё чувствуя себя противно живой, я вдруг поняла, что хочу повеситься. После этого внезапного осознания, промелькнувшего в моей голове в виде яркой вспышки, я (вновь только благодаря чуду) перетащила своё тело, ужасно напоминающее собой пустой мешок, на второй этаж. Найдя в кладовой моток длинной бельевой верёвки, здесь же я откопала раскладную пластмассовую табуретку и, шатаясь, потащилась со всем этим в ванную.

Кажется, я ещё никогда в жизни не была так пьяна…

Сев на пол в ванной, не смотря на своё состояние я каким-то образом сделала из верёвки едва ли не идеальную петлю, но вскоре, уже стоя на табурете, потерпела сокрушительное фиаско.

Пытаясь закинуть верёвку на потолочный вентилятор, я соскользнула с табурета и с грохотом рухнула на холодный кафель.

Я больно ударилась затылком, можно было бы даже испугаться сотрясения, но я в своей жизни уже не боялась никаких сотрясений, тем более черепно-мозговых, да и была слишком пьяна…

Повернув голову вправо и увидев треснувший на три части пластмассовый табурет, я почему-то вдруг расплакалась. Возможно оттого, что не знала, где взять второй табурет, чтобы попробовать снова, а возможно оттого, что осознавала, что сил на вторую попытку у меня не осталось…

Плача, я откинула от себя верёвку, которую до сих пор судорожно сжимала в кулаках, но она упала мне на ноги. Я повернула голову влево и поняла, что лежу прямо напротив тумбочки под раковиной. Всё ещё продолжая плакать, я протянула руку вбок и открыла правую створку шкафчика. Здесь стояла лишь бархатная красная шкатулка с серьгами, которые мне когда-то подарил Роб, и прозрачная банка средних размеров, заполненная теми самыми ракушками, которые мы с ним собирали на Сейшелах.

Сдвинув брови, я сосредоточилась, что немного помогло приостановить потоки слёз из моих глаз. С трудом сняв с безымянного пальца помолвочное кольцо (обручальными мы так и не обзавелись), я резко открыла бархатную коробочку с серьгами, которые мне никогда не нравились, о чём Робин, конечно, даже не догадывался, и, буквально вбросив в неё многозначительное украшение, захлопнула её и закинула обратно на полку.

Теперь моё внимание было обращено на банку с ракушками. Я уже не плакала… Я вспоминала, как мы с Робином по очереди вкладывали в неё по горстке самых красивых ракушек, которые перебирали по вечерам, мечтая о том, как скоро вернёмся на Сейшелы и наберём ещё одну такую банку.

Дрожащей рукой я вытащила неожиданно тяжёлый сосуд из шкафчика и поставила слева перед собой. Банка была средних размеров и достаточно удобной, чтобы взять её одной рукой.

Упёршись ещё ноющим затылком в холодную кафельную плитку, я со злостью уставилась на потолочный вентилятор, оставшийся вне зоны моей досягаемости… Злость в моей грудной клетке росла с такой скоростью, что я не заметила, как она перекинулась с вентилятора на всё, что меня окружало.

Сжав уже уверенными и совсем не трясущимися пальцами банку в левой руке, а вторую руку сжав в кулак, я начала медленно долбить сосуд дном о кафель. Я всё ещё продолжала сверлить злобным взглядом потолочный вентилятор, но теперь моей целью стала эта треклятая банка, заполненная треклятыми, неисполненными обещаниями.

Уже спустя несколько секунд я била банку о пол изо всех своих сил, но стекло оказалось слишком толстым, чтобы с лёгкостью поддаваться моему усердию. И тогда моя злость переполнила мою грудную клетку…

Я начала кричать во всю мощь своего внезапно охрипшего горла и долбить эту забытую до сих пор банку так, словно она и была причиной всех моих страданий. Не знаю, в какой момент она треснула, но я осознала это явно слишком запоздало.

Я отключилась сразу после того, как поняла, что уже бью не банку, а дроблю кулаком оставшиеся от неё осколки и рассыпавшиеся по холодному кафелю острые ракушки, режущие мою кожу, словно лезвия стальной бритвы.

Проснувшись на полу в ванной и увидев потрескавшийся кафель, осколки стекла и раздробленные ракушки, и всё это в луже крови, я сразу подумала о том, что решение оставить детей у Полины на двое суток вместо одних было удачным, каким нельзя было счесть моё последующее решение напиться.

Ополоснув пострадавшую руку в раковине остатками бурбона из бутылки, я не удержалась от рычащего утробного крика.