Снег валил все гуще и гуще, и через сорок пять минут после выезда из Истхэма мы повернули назад. Уехали-то мы не очень далеко, да у нас и не было такой цели.
На обратном пути я не выдержал и заплакал. Отец погладил меня по плечу. Может быть, он тоже плакал.
Дома мама возилась с поздним ужином: напекла блинчиков, так как их легко разогреть. Она уже созвонилась с миссис Страуд. Миссис Страуд уже сообщила в полицию, которая, разумеется, уже позвонила в среднюю школу Истхэма, как будто Джозеф стал бы прятаться где-нибудь в подсобке уборщика.
– Приходил ваш мистер Кантон, – сказала мама, – раздувал щеки от важности и говорил, что он все предвидел, и что подростки, которые приезжают из Стоун-Маунтина, обязательно сбегают, и это не наша вина, просто Джозеф Брук такой… А я все думала, – продолжала мама, – что еще немного, и врежу ему вот так! – и она замахнулась, держа сковородку обеими руками.
Моя мама, к слову, пацифистка. Во время учебы в университете ее трижды арестовывали за участие в митингах против политики США в отношении Сальвадора[10]. И пять раз – за протесты против ядерной энергетики. Поэтому она недолюбливает настырных полицейских, а также настырных завучей, и, вероятно, мистер Кантон не совсем понимал, какая опасность грозила его физиономии.
Мы ждали телефонного звонка и слушали бурю, слушали бурю и ждали звонка. Выпили уйму кружек горячего кофе и горячего шоколада. Родители корили себя за то, чего не предотвратили, за то, чего не предвидели. Убеждали друг друга, что Джозеф нашел, где укрыться. Убеждали друг друга, что кто-то его подобрал. Что с ним все в порядке. Что он не пропал.
Про уроки мне никто напоминать не стал. Да я бы все равно не смог их сделать.
Я поднялся наверх позже, чем обычно. Комнату выстудило, как никогда раньше. Деревянный пол был ледяным. Но в темноте, обхватив себя руками, я стоял у стола и смотрел в окно на Юпитер.
Сквозь снежную пургу я не мог ничего разглядеть. Джозеф тоже не смог бы. Понимал ли Джозеф, что не мог обрести то, чего так желал?
Тогда Мэдлин.
Сейчас Юпитер.
Понимал или нет?
Может, не хотел понимать?
Может, Джозеф не хотел об этом думать, не хотел с этим соглашаться? И поэтому он сейчас там, где-то посреди снежной бури, на пути в Брансуик.
Всякие мысли лезут в голову, когда стоишь на холоде в темноте, смотришь на снег и ноги мерзнут на деревянном полу. Мои еще как замерзли.
НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ после утренней дойки позвонила миссис Страуд. Пока никаких следов. Полиция между Истхэмом и Брансуиком была поднята по тревоге. Патрульные штата дежурили на шоссе и даже на основных проселочных дорогах. Им всем раздали фотографию Джозефа. Ту, где он еще с неостриженными волосами перед отправкой в Стоун-Маунтин, хотя на ней он совсем на себя не похож. Миссис Страуд заверила нас, что его скоро найдут.
Мама сказала:
– Пока так метет, он не отправится в дальнюю дорогу.
Отец сказал:
– Надеюсь, он найдет кого-нибудь, кто ему поможет.
А я сказал:
– Это же Джозеф. Он же понимает, что его ищут. И он не станет никого просить о помощи.
Родители долго молчали.
Школьный автобус с лязгом и грохотом остановился на дороге рядом с домом. Я не шевельнулся. Никто не проронил ни слова.
Автобус, лязгая и пыхтя, уехал.
Мы ждали.
Ни одного звонка за все утро.
Ни одного за весь день.
Ни одного ночью, когда снегопад наконец прекратился и на небе появился Юпитер, яркий-яркий.
На следующее утро миссис Страуд позвонила снова. Никаких следов. Полиция все держит под контролем. Скоро они его найдут.
– Говорит то же самое, что и вчера, – мама все еще держала в руках телефонную трубку.
– Скажи ей, что мы хотим съездить сегодня в Брансуик, – сказал отец.
– Мы думаем, что нам стоит съездить в Брансуик, – повторила мама в трубку.
Миссис Страуд, напротив, не считала, что нам стоит ехать в Брансуик. Она была обеспокоена тем, что мы слишком увлеклись и потеряли объективное представление о Джозефе Бруке. После того как его найдут, нам, возможно, стоит переоценить…
– Спасибо, миссис Страуд, – поспешно поблагодарила мама, повесила трубку и посмотрела на нас: – Едем в Брансуик.
Отец еще смотрел на нее, а я уже надел пальто.
Может, Джозеф и поймал попутку до самого Брансуика, но мы не знали этого наверняка. Поэтому отец останавливался везде, где Джозеф мог бы провести ночь: на заправках, в забегаловках и ресторанах, мотелях, церквях, даже в барах. И всем мама показывала единственную нашу фотографию Джозефа, на которой он стоял рядом с Рози (и на ней корова вышла лучше, чем Джозеф).
Только за Льюистоном слабо забрезжила надежда. Мы постучались в дверь маленькой баптистской церкви, расположенной среди высоких сосен в стороне от дороги. Нам открыл пастор Гринлиф, в руке его была швабра: он драил плитку в притворе перед воскресной службой. Пастор посмотрел на фотографию, сказал:
– Ага, – и вернул ее обратно.
– В каком смысле «ага»? – спросил я.
– В том смысле, что он здесь был.
– Когда? – спросила мама.
– Не могу сказать точно, когда он здесь очутился, но вчера утром я обнаружил его в воскресной школе спящим на диване.
– Он все еще здесь? – спросил я.
