«Боже мой, — беззвучно шептала она, давясь горьким дымом, — хоть бы они были живы, эти люди, хоть бы они были живы. Подумать только, такая большая земля, столько народу, как муравьев в муравейнике, и вдруг получается, что вся твоя жизнь, все твое будущее зависит от того, живы железнодорожник Старцев и доярка Цыбулько или уже умерли. Вся твоя жизнь… И даже если ты своими руками кинешь ее им под ноги, ты ничего не сможешь изменить. Ты уже сделал все, что мог, теперь тебе только остается гнать машину и надеяться. Нет, нет, что-то тут не так. Ну, а если бы не это золото? Даже не золото, а проклятый штампик, поставивший его вне закона?.. Мы бы тоже летели, сломя голову, к черту на кулички, чтобы узнать, живы эти люди или нет? Мы бы тоже молили в душе бога, черта, дьявола, чтобы они были живы: господи, сделай так, чтобы они были живы! Чтоб они жили долго-долго, десять тысяч лет! Нет. В том-то весь ужас, что нет. Мы уже забыли этих людей, их имена, адреса, хотя всего чуть больше месяца прошло, как Старцев выписался. Мы забыли их, нам нет до них дела. Чужие слезы в чужие моря текут. Мы сделали все, что могли, и больше нам до них не было никакого дела. Если бы не этот штампик… Удалось бы мне провести сегодняшний вечер с Андреем? Неужели у него нет любовницы? Почти пять лет без жены… Чертушки! Кто она? Наверно, не из наших, уж это бы я знала. Наши его не интересуют. И я тоже. Чужая, ненужная. От сердца до сердца — дальше, чем от Минска до Магадана, туда хоть самолетом долететь можно… Так ждала этой субботы. Может, удалось бы уговорить его съездить в грибы. Вместо того, чтобы бегать за Машенькой из регистратуры, я сделала бы прическу, надела брюки, свитер… Я сказала бы ему, что больше не могу. Нет, не сказала бы. И, может, мы бы никуда не поехали. Он это умеет: «Занят, Ниночка, ей-богу, занят». Ну и ладно. Все равно я бы сделала прическу. И позвонила. Кому? Да уж придумала бы. Не киснуть же в такой вечер дома. И он что-то придумал бы. И Заикин. А вместо этого мы летим к людям, чья жизнь внезапно сцепилась с нашей. Ни любви, ни сострадания — только страх. Нас гонит страх, господи, только страх! А где взять на всех любви и сострадания? Десятки больных, не успел узнать, привыкнуть, разглядеть — следующий! Боже, сделай так, чтобы они были живы. И, если я не уйду из онкологии, если я выдержу все это, я совсем иными глазами буду смотреть на моих больных. Я буду помнить их фамилии, адреса, я буду часами сидеть возле их постелей… где взять любви и сострадания, чтобы хватило на всех…»
Сигарета дотлела до фильтра, Ниночка поперхнулась горьким дымом и выбросила окурок в приоткрытое окно. Взметнулся на гранитной стреле бронзовый Гастелло — застывшее движение, прекрасное в своей стремительности. Дорога пошла нырять в глубокие лощины, карабкаться на подъемы. Пустые печальные ржища тянулись по ее обочинам, окаймленные у горизонта синими сосняками, а потом их сменили картофляники — разноцветные платочки девчат, трактора, телеги, дымок костров… Нина явственно ощутила запах печеной картошки, обжигающе горячей, с хрустящей корочкой, и сглотнула слюну. Нашарила в сумке бутерброды с сыром, разломала на три части. Заикин тут же проглотил свою долю, смешно двигая прижатыми к черепу ушами, Сухоруков отказался. Нина отдала Жоре и его порцию, пожевала сама. Сыр был вязкий, как резина, хлеб подсох. Но чувство голода прошло.
Вскоре потянулись деревянные окраины Молодечно. У колонки, где женщины брали воду, Сухоруков притормозил, назвал адрес. Ему обстоятельно, словоохотливо объяснили, куда ехать, где сворачивать.
Старцев жил на узкой улочке, примыкавшей к железной дороге. Сухоруков остановил машину дома за три, устало прижался лицом к рулю.
— Но могу, — хрипло сказал он. — Зайди к соседям. Если что — все знают. Не могу…
Нина вышла, одернула измятую юбку, поправила волосы. За невысоким штакетным заборчиком в палисаднике, густо засаженным сиренью, пожилая женщина в старом мужском пиджаке сгребала опавшие листья. Она с любопытством посмотрела на остановившуюся «Волгу».
Нина подошла к штакетнику.
— Добрый вечер.
— Вечер добрый, — приветливо ответила женщина. — Или ищете кого?
— Старцева, Ивана Степановича. — Ниночка почувствовала, что у нее пересохло во рту.
— Ивана-то? А вон его дом, с зелеными ставнями, — показала женщина черенком граблей. — Толечко он из магазина пришел.
Ниночка ухватилась за штакетину.
— Откуда? — у нее никак не укладывалось в голове, что человек, которого они мечтали застать просто живым, преспокойно расхаживает по магазинам. — Ах, да… — спохватилась она, поняв, как нелепо прозвучал ее вопрос. — Укачало, знаете, дорога… У вас водички не найдется?
— Найдется, найдется, — засуетилась хозяйка. — На лавочку присядьте, я мигом.
Бросив грабли, она пошла во двор. Нина подбежала к машине. Сухоруков сидел, сгорбившись и прижавшись щекой к баранке, глаза у него были прикрыты.
Нина просунула руку в приспущенное стекло и тронула его за плечо.
— Он только что вернулся из магазина, — сказала она. — Слышишь: он вернулся из магазина. Погодите, я попью.
