Она свернула за угол, заходясь от боли, но скрежет тормозов заставил ее остановиться и поднять голову. Оцепенев от страха, она увидела, как с противоположной стороны тротуара через мостовую бежит девушка в светлом пальто-джерси, с розовой косынкой на шее, бежит прямо под наползающий на нее огромный грузовик.
Может, она успела бы перебежать, не случись что-то такое, что заставило ее споткнуться, но девушка споткнулась и упала, и Рита закрыла глаза и закричала от ужаса перед тем, что через мгновение произойдет. Раздался оглушительный грохот, словно где-то рядышком взорвалась бомба, — это машина врезалась в фонарный столб, и, когда Рита открыла глаза, она увидела прямо перед собой накренившийся столб, гору смятого, исходившего паром железа и белую лакированную туфельку с отломанным каблучком возле заднего колеса длинного кузова-холодильника. Со всех сторон бежали люди. Рита забыла, что еле тащит по тротуару свое немеющее тело: убежать, убежать, ничего не видеть! — но из кабины вывалился шофер и схватил ее за руку.
— Стой! — сказал он и размазал ладонью кровь на лице — выбитым стеклом ему порезало лицо, и кровь заливала глаза. — Стой, не уходи, иначе мне каюк. Ты все видела, ты свидетельница, у меня трое детей, я ни в чем не виноват. Будь человеком, не уходи.
Он зашатался и сел на асфальт, не отпуская ее руки, и Рита наклонилась над ним, чтобы не упасть.
— Да, — сказала она, — я все видела. Не бойтесь, я не уйду. Я все видела, господи, я все видела…
Все остальное было похоже на страшный сон, и очнулась Рита от этого сна уже в милиции, в большой темноватой комнате, и молоденький лейтенант отпаивал ее валерьянкой, но у нее стучали зубы, и валерьянка расплескивалась на пальто. Она рассказала обо всем, что видела, и лейтенант старательно записывал, наморщив лоб, а шофер, облепленный пластырем, сидел в стороне от них, положив голову на стол и обхватив руками.
— Что она наделала… — монотонно бормотал он, — что она наделала, сволочь! Она ж теперь всю жизнь передо мной стоять будет, что она, сволочь, со мной наделала…
— Не надо, — сказал лейтенант, — возьми себя в руки, будь мужчиной. Ясно же, что ты не виноват, там подземный переход рядышком и ограждение, она через ограждение перелезла, о чем говорить. Ты и так сделал все, что мог, машину вон расквасил, как сам жив остался… Тем более — трезвый, если бы пьяный, тогда другое дело. Тебя любой суд оправдает.
— Что — суд, — не поднимая головы, сказал шофер. — Что — суд, разве я о суде… Лучше б мне пять лет дали, только б она…
— Ладно, хватит, — попросил лейтенант. — Не надсаживай душу.
Он предложил подвезти ее домой на дежурной машине, но у Риты в ушах еще стоял протяжный скрип тормозов, и она отказалась.
Она шла по улице, прижимаясь к домам, подолгу простаивая перед светофорами, не позволяя себе ни на мгновение отвлечься посторонними мыслями. Я иду по улице. Машина — источник повышенной опасности. Мгновенно идущую машину остановить нельзя. Я все это знаю, у меня в сумочке любительские права. Граждане, соблюдайте правила уличного движения. И тогда никто не будет бормотать: «Что ж она, сволочь, со мной наделала…» Я не хочу! И ничего у меня не перебито, откуда я это взяла? Воспоминания, воспоминания… вспомнить нужно дома, в постели, или в кино, когда неинтересный фильм, а на улице нужно глядеть по сторонам и на светофоры. Я не хочу так, я не имею права. Во мне — новая жизнь, жизнь моего ребенка… не хочу!
На бульваре Рита остановилась: тут не было машин. Безошибочно — по куче окурков под кустом — нашла лавочку, на которой утром сидел Горбачев, и опустилась на нее.
Ну, вот, сказала она сама себе, теперь можно подумать, что делать дальше. И снова почувствовала, как тяжелый железный молоток с хрустом дробит позвоночник. Все правильно: ты предала Горбачева, а Ярошевич предал тебя. Закон возмездия… Кто это говорил мне о законе возмездия?.. Зло всегда карается, даже через тысячу лет. Зло не должно оставаться безнаказанным, иначе люди превратятся в бешеных собак. Есть долг, есть честь, есть порядочность. Кодекс, который человечество выстрадало всей своей историей. А ты решила, что тебе все дозволено, — лгать, предавать, перешагивать через чужие судьбы, — почему ты так решила? Потому что ты думала только о себе, о своей любви, о своей боли, о своих надеждах. Ты поставила себя и центр мира и все, что в нем происходило, оценивала лишь по тому, как оно сказывалось на тебе. Ты полюбила Ярошевича, и Горбачев стал для тебя не человеком, а помехой, чем-то вроде лужи на пути, — обогни, постаравшись не замочить туфель, и ступай дальше. Даже его болезнь была не болезнью, а все той же помехой, и его негаданная обреченность — не трагедией человека, который четыре года нянчился с тобой, баюкал тебя в своей доброте и уже поэтому имел право на сострадание, на милосердие, а досадным поводом поломать голову над тем, как откреститься от него, от его беды, сохранив хоть видимость пристойности. Ах, как тебе нужна была эта видимость пристойности, как тому шоферу — пластырь, целительный пластырь на черную дырку души.
