Слипшиеся волосы упали ему на лоб, лицо разгладилось, подобрело, глаза налились пьяными слезами. Он жалел себя, и Риту жалел, и эта жалость туманила ему голову сильнее, чем водка. Я ведь не толкал тебя под машину, я ведь хотел как лучше, обоим лучше, смешно отказываться от добра, когда оно само плывет тебе в руки. Но знай я, что ты такая дурища, я и рта, может, не открыл бы, пропади они пропадом, и твоя квартира, и машина. Ты была моим последним прибежищем, соломинкой, за которую хватается утопающий, я верил, что ты поможешь мне выбраться из помойной ямы, в которую я сам себя запихнул и в которой барахтаюсь вот уже сколько лет, задыхаясь от вони, — ты даже не представляешь, как тошно жить в помойной яме! — а ты сломалась… зачем? почему?.. Наверно, мне не надо было ни о чем с тобой говорить. Может, потом, позже, к вечеру, и не разыгрывать из себя белокрылого ангела, оскорбленного в своих лучших чувствах, а выложить все, как есть, чтобы ты не почувствовала себя сволочью: два сапога — пара. Теперь пиши, что Сухоруков убил больного, а черт его знает, как там еще получилось, Мельников небось тоже на тестя работает: своя рубашка… Может, все это специально подстроено, а я просто пешка в чужой игре, но Риту я убил… я! Люди, вяжите меня, я убил!..
Из пепельницы на стол переваливалась гора окурков, в комнате совсем стемнело, а он все сидел, тихонько перебирая струны, и пил, и пел, и плакал пьяными слезами, словно поминки по самому себе справлял, — чистому, доброму, несостоявшемуся…
Отец пропил ворота: приехал с каким-то мужиком, когда мать была на работе, а Рита и школе, цыкнул на младших так, что они с перепугу забились под кровать, снял ворота с петель, погрузил на телегу — и остался двор нараспашку, словно человек, которого раздели посреди улицы, на виду у прохожих. Вечером тот же, а может, и не тот мужик привез его, избитого, в подранной одежде, с расколотой деревяшкой, и сбросил возле хаты, будто куль муки: пьянка, как обычно, закончилась дракой.
Ворота были крепкие, тесовые, с отделанными полосками железа углами; даже пропитые отцом подушки мать жалела меньше: то был потайной срам, а этот — прилюдный. Душилась слезами, кляла, на чем свет стоит, Гитлера, который обезножил и сделал горьким пьяницей работящего, смирного человека, и самого его, и горькую свою долю, а затем кликнула Риту, перетащила в комнату на сенник, — апрель, земля стылая, оставь до утра — не поднимется.
Утром отец встал, кое-как дочиликал до крыльца, велел младшим принести кусок жести, молоток и гвоздей и принялся починять свою деревяшку, правую ногу свою. Видно, жгло его и вязало в узел тяжкое похмелье, потому что хмур был и лют, и все грозился найти вчерашнего мужика и проломить ему голову: обманул, гад, недоплатил, это ж надо…
Он сидел на крыльце, распухший, в черных и лиловых кровоподтеках, и вяло постукивал молотком; младшие играли в тряпичные куклы; Рита с матерью разложили костер и ощипывали кур. Минаевы готовились отмечать Ниночкин день рождения и попросили по-соседски помочь. За помощь были обещаны лапки, головки, потроха и перо — на новые подушки.
Ярко светило солнце. Тополя вдоль дороги стояли розовато-сиреневые, словно весна повязала каждому дереву пушистую шерстяную косынку. На крыше орали ошалевшие от тепла воробьи. Над костром поднимался сизый дымок, с треском и шипением выгорали куриные пеньки, нещадно воняя на всю округу.
И тут во двор, в пустой проем ворот забежала собака. Рыжая, лохматая дворняжка, с острой мордочкой и короткими, торчком, ушами.
Малыши испуганно завизжали. Собака остановилась и добродушно завиляла хвостом, словно хотела сказать, что она — хорошая собака и никого не собирается обижать; просто ее заворожил запах, который тянулся от костерка, — может, и ей перепадет, ну не лапка, так горлышко или косточка, люди ничего не понимают в еде и часто выбрасывают на помойку разные вкусные вещи. Тем более — так гостеприимно распахнут двор.
Перепало…
— Ах ты, стер-рва! — прорычал отец и метнул молоток.
Собака закричала страшным, пронзительным криком и метнулась со двора, но у нее отнялись задние лапы, и она поползла, царапая передними землю и рывками подтягивая отяжелевшее туловище: видимо, молоток перебил ей хребет. Она ползла и кричала от нестерпимой боли, и малыши кричали, и Рита кричала, закрыв лицо руками, а отец вдруг грохнулся на крыльцо и задергался, забился в падучей, и у него на губах выступила пена.
Рита вспомнила об этой собаке двадцать лет спустя, когда Ярошевич переломил ей хребет, и поползла по улице, рывками подтягивая немеющее тело, и ничего ей больше не хотелось — только умереть.
