— Я не собьюсь, я сам домой хожу, мне дорогу переходить не надо. А ты, дядя, летчик, да? Или космонавт?
— Летчик.
— А я, когда вырасту, буду космонавтом. Как Гагарин. У Гагарина тоже есть такой компас?
— Есть. Ну, может, по форме немножко не такой, но обязательно есть.
— Ух ты! — У малыша засветились глаза. — А что ты мне еще подаришь?
Горбачев наклонился.
— Небо. Видишь, какое оно большое и синее? Это самый лучший подарок для всех, кто мечтает стать летчиками или космонавтами. Поверь мне, я еще никогда и никому не делал более щедрого подарка.
Гриша поковырял в носу и недоверчиво усмехнулся.
— А ты, дядя, хитрый… Разве небо можно подарить? Небо всехное.
— Нет, — сказал Горбачев, — небо не всехное. Есть люди, которые видят только то, что у них под ногами. Они ходят по земле и боятся поднять вверх голову, чтобы небо не перевернуло им души своей огромностью и чистотой. Небо доступно только тем, у кого есть крылья. У тебя когда-нибудь вот тут чесалось? — положил он руку мальчику на худенькие лопатки.
— Чесалось, — ответил он. — У меня и сейчас чешется. Жарко.
— Это не жара. Это крылья растут, понимаешь?
Гриша кубарем скатился с лавочки и заорал на весь бульвар:
— А у меня крылья растут! А у меня крылья растут! Я скоро буду летать, как воробей. Фррр… Фррр…
— Не говори глупостей, — строго оборвала его воспитательница, отделившись от группы женщин, что-то оживленно обсуждавших на соседней лавочке. — У людей не растут крылья.
— А вот и растут, — упрямо ответил он. — Мне дядя летчик сказал.
— Какой дядя? — Воспитательница посмотрела на Горбачева, и он поспешно застегнул верхнюю пуговицу кителя: обыкновенная милая девушка, — соломенные кудряшки, вздернутый носик, короткая, выше колен, юбчонка. — Ах, этот… Ты неправильно понял, Гриша. Дядя имел в виду, что крылья человеку дают знания, трудолюбие, старательность. А ты опять весь перемазался. Извините, товарищ полковник, у детей совершенно отсутствует абстрактное мышление.
— И очень хорошо, что отсутствует, — сердито сказал Горбачев, вставая с лавочки. — Будь здоров, тезка. Счастливых тебе полетов.
Он побродил по городу, потом сел в троллейбус и поехал в аэропорт. Долго изучал расписание, словно собирался уже сегодня куда-то улететь, только еще не решил куда, и ему показалась странной мысль, что больше ничто не привязывает его к службе, к дому, что он и впрямь может махнуть на Камчатку или на Курильские острова, и за то немногое время, которое ему отпущено, прожить несколько жизней, мотаясь из конца в конец необъятной страны. Закружиться в калейдоскопе новых пейзажей, городов, людей, стереть границы времени… отличный вариант, жаль только, мыслей нельзя в камеру хранения сдать, так и будешь с собой возить, и это испортит тебе все удовольствие… уже испортило. Поднялся на второй этаж, в ресторан, сел за столик у огромного, во всю стену, окна, за которым уходила к горизонту взлетная полоса, и затих, глядя на самолеты, прекрасные в своих пропорциях, в стремительных очертаниях, в пластичной лепке плоскости. Подошел пожилой официант в черном, вытертом до зеркального блеска, но чистом и наглаженном костюме, с белой салфеткой через руку, достал книжечку, склонил к плечу голову.
— Чего желаете, товарищ полковник?
— Счастья, — ответил Горбачев. — Одну порцию обыкновенного человеческого счастья. Можно даже без гарнира, я не обижусь.
Официант собрал морщинки вокруг умных, всепонимающих глаз и грустновато усмехнулся.
— Дефицитный продукт, товарищ полковник. Скоропортящийся продукт. Я и сам от порции не отказался бы — не держим. Лучше я вам красной икорки расстараюсь, умные люди говорят, ежели под хороший коньяк — иногда заменяет.
— Врут поди, — вяло сказал Горбачев. — Ну да ладно, давайте свой эрзац.
Улетали самолеты, и прилетали самолеты, сотрясая ревом реактивных двигателей здание аэропорта, и сладкой музыкой звучал для него этот рев. В нем было все: нежный шелест скрипок и мощные раскаты органа, малиновый перезвон колоколов и щебетание птиц, торжество человеческого духа над косной материей, над случайностями и превратностями судьбы. Ровный, плотный, закладывающий уши, гул говорил ему, что все в порядке, что те, кто взлетел, — прилетят: к родным, к друзьям, к любимым, и он желал всем им счастливого полета и счастливой посадки, и настоящего счастья, которое не заменишь никакими эрзацами.
Домой он вернулся около полуночи, и не пьяный, и не трезвый, — усталый. Медленно поднялся на второй этаж, медленно вставил в замок ключ. Темнота, пустота, осенняя зябкость, жаль, что я не махнул куда-нибудь в Ашхабад, и рейс подходящий объявляли… Но прихожая была освещена, и из комнат в открытые двери рвался свет, и Рита бросила на рычаг телефонную трубку.
Прислонившись к стене, Григорий Константинович глядел на нее широко распахнутыми глазами, и Рита видела, как они светлеют, светлеют, наливаясь радостью, а когда он подхватил ее на руки, прижалась щекой к его плечу и облегченно заплакала.
