Дать задание Минаевой… Нет, о Минаевой лучше сейчас не думать. В понедельник увижу. И о Белозерове тоже. И о Мельникове. Стоп, а при чем тут Мельников? А при том, что патоморфологическая лаборатория второй месяц без заведующего. Сухоруков показывал несколько заявлений, поступивших в конкурсную комиссию, — не то. Жаль Арцимович, толковый морфолог. Уехала за мужем-военным на Дальний Восток, жалко. Нет, свое дело он знает, а все-таки хотелось бы заведующего лабораторией пошире, поэрудированней. А кого я мог назначить? То-то. Опытные патоморфологи на вес золота, а он специалист опытный, уж в этом не откажешь. Есть такие люди: вроде без сучка, без задоринки, а вокруг них — пустыня. И Мельникова не любят. А при чем тут любовь? Жену надо любить или любовницу, сотрудника — не обязательно. Лишь бы он свой воз как следует тянул. Воз, воз… а может ли равнодушный человек как следует тянуть свой воз? Ох, не верю… Сложно с ним. Зато с Ярошевичем просто: гнать в три шеи. Немедленно гнать, без никаких разговоров. Такого врача скотину лечить допускать нельзя, не то что людей. Воспитываем, уговариваем, нянчимся… А надо гнать. Как там сегодня клиническая конференция прошла? Нет, нет, все равно в институт не поеду, прямо на дачу. Поздно, никого, кроме дежурных, не запаяешь, а с дежурными из аэропорта по телефону поговорить можно. Вымотался, никаких сил нету. По лесу с кошелкой побродить, в саду покопаться… Да, не забыть Наташке конфет купить, вечно обижается: опять ничего не привез! А конференция — что ж, прошла, и прошла, в понедельник Нифагина расскажет.
Если бы Вересов знал, как она в этот раз прошла, обычная еженедельная конференция, то не думал бы о ней так рассеянно и благодушно. Но ему еще предстояло какое-то время оставаться в блаженном неведении.
Еще с трапа Николай Александрович разглядел в толпе встречающих нескладную фигуру своего шофера Толи Грибова и помахал ему рукой. Толя недавно демобилизовался из армии, жил в общежитии института и был безответно влюблен в хорошенькую секретаршу Вересова Людмилу Шацкую. Все свободное время Толя околачивался в тесноватой приемной профессора, где Людмила колдовала над электрической пишущей машинкой, пультом радиосвязи «Сигнал» и четырьмя разноцветными телефонами, шумно вздыхая и терпеливо снося ее насмешки. Вересов знал об этом и иногда подтрунивал над обоими. Людмилу его шутки не трогали, она относилась к ним с терпеливой снисходительностью взрослого к баловству ребенка, Толя же мучительно краснел и не знал, куда девать свои большие руки с обломанными ногтями.
Машина у Толи сверкала, как у франтоватого моряка пуговицы. Положив на заднее сиденье чемодан, он распахнул переднюю дверцу.
— На дачу?
— На дачу, Толя, на дачу, — весело ответил Вересов, словно только теперь поверил, что кончилась наконец московская колготня и он уже вправду дома. — Мои там?
— Так точно.
— Хорошо. — Николай Александрович бросил на спинку сиденья плащ. — Разворачивайся, я в институт звякну.
Нашарив в кармане двухкопеечную монетку, он поспешил к автоматам. Набрал номер приемного покоя.
— Добрый вечер, Вересов. Кто сегодня ответственный дежурный?
— Доктор Басов, — ответила сестра. — Здравствуйте, Николай Александрович. Позвать?
— Пожалуйста. Если можно, побыстрее.
— Сейчас будут.
Он вспомнил фамилию медсестры — Пунтик, полная, неповоротливая, и с усмешкой подумал, что ждать придется долгонько. Где может быть сейчас Басов? В отделе предопухолевых? В радиологии? В радиохирургии?.. Набегаешься. И монеток, как назло, нет, все ординаторские обзвонить. Надо сказать, чтобы снова подавал на старшего научного. Хватит ходить в младших, вакансия есть. Хороший врач, умный исследователь, а с Илюшей не сравнишь. Родные братья: старший — жар-птица, младший — курица, почему? Жизнь больше потрепала? Может быть. Илюше того пережить не довелось, что Якову. Но его жизнь, наверно, только закалила бы, а этого — надломила.
Наконец он услышал, как в приемном покое хлопнула дверь.
— Здравствуйте, профессор, — запыханно сказала трубка голосом Якова Ефимовича. — С приездом.
— Здравствуйте, Яков Ефимович. Что слышно?
— Все нормально. Больных триста шестнадцать, тяжелый один, Вашкевич, мы его недавно перевели в химиотерапию. Я как раз оттуда. Наблюдаются признаки резкого ухудшения. На всякий случай я попросил реаниматоров быть наготове.
— Да, да, правильно, — сказал Вересов и вновь почувствовал, как устал за эту суматошную неделю, когда, кажется, ни разу по-человечески пообедать не удалось, и нервы были взвинчены до предела. — Ладно, счастливого дежурства. Если что, пришлите за мной машину, я на даче.
— Хорошо, профессор, — с облегчением вздохнул Яков Ефимович, который, как огня, боялся лишних расспросов. — До свидания.
