Николай Александрович повесил трубку. Вышел из толкотни аэропорта. Сел в «Волгу». Закрыл глаза. Машина мягко тронула с места и, набирая скорость, пошла к Слуцкому шоссе, к выходу на кольцевую. Вопросов Толя не задавал. Он уже знал от Людмилы о происшествии и институте и решил, что доктор Басов обо всем рассказал директору. «Трепач, — зло думал Толя, уголком глаза глядя на осунувшегося Вересова. — Не мог до понедельника обождать! Хоть бы дали человеку в законный выходной спокойно отдохнуть».
Он заботливо прикрыл ветровичок: еще продует.
Радость от близкой встречи с домом, с девчонками, с лесом, охватывавшая Вересова после возвращения из долгих поездок, на этот раз не вызывала тихой усмешки. Вот и все. Человек умирает. Долго и трудно, и не сегодня-завтра умрет. Горбачев, Вашкевич… Он до ломоты в пальцах сжал кулаки. «На всякий случай я попросил реаниматоров быть наготове». Все правильно. Но в наших условиях реанимация — это не совсем то, что обычно подразумевается. Не вернуть человека к жизни, нет. Дать еще час, еще сутки биологического существования. Драться до последнего — без единого шанса на успех. Даже когда дерутся в окружении, есть какая-то надежда. Кто-то вырвется, кто-то пробьется. У Вашкевича — никаких надежд. И у Басова с его реаниматорами — тоже. И все-таки они будут драться. До самого конца. Таков долг врача. Черт бы его побрал, этот долг, до чего же он бывает тяжким, когда ты не просто врач — онколог… Можно возненавидеть и свою профессию, и себя, и весь мир. А вот этого-то как раз делать нельзя. Переключись. Не думай ни о Вашкевиче, ни о Горбачеве. Думай о других, надо быть оптимистом. Ужасно легко быть оптимистом за чужой счет, но — приходится, потому что пессимизм бесплоден, как усохшее дерево. А древо твоей науки живо, оно все больше и больше прорастает зелеными листочками надежды. Наберись мужества и терпения и жди — однажды оно зацветет. Потому что и ты готовил его цветение…
Дачу Вересов купил по случаю, вскоре после того как приехал в Минск. Квартиры еще не было, поселили в общежитии института усовершенствования врачей в маленькой и душной комнатке, а тут Белозеров узнал, что в Зеленом продастся дача, и подбил его на эту покупку, и денег занял. В просторном деревянном доме с мансардой, сложенном из почерневших от времени бревен и покрытом ржавой жестью, было множество комнат, пустых и гулких, со щелястыми половицами и лохмотьями выгоревших обоев; половицы пели под ногами то хватающим за душу дискантом, то скрипучим простуженным басом, каждая на свой манер. Дом стоял в глубине старого запущенного сада; в саду, забивая деревья и кустарники, буйно свирепствовала малина, в ее зарослях было темно и влажно, как в джунглях.
Когда-то дача принадлежала священнику, в поселке ее так и называли: «поповской». При жизни хозяина была она досмотренной и добротной, Вересову досталась форменной развалюхой, и много же ему пришлось повозиться, чтобы привести дом и сад в мало-мальски приличный вид.
Разбитные поселковые мастера, ободрав его как липку, за лето выбросили старые потрескавшиеся печи и поставили в чулане котелок водяного отопления, перетянули полы, сменили истлевшую электропроводку, залатали и покрасили крышу суриком. В мансарде, куда вела узкая крутая лестница, профессор устроил себе кабинет. Вместо радиаторов поставил «буржуйку», вывел в форточку длинную жестяную трубу, сам смастерил из оструганных сосновых досок полки для книг и журналов, поставил старый письменный стол и тахту. Комнатка была узкая и низкая, длинный Вересов упирался головой в потолок; летом крыша накалялась так, что нечем было дышать, зимой промерзала насквозь, но все-таки не было для него лучшего места во всем этом большое доме. «Буржуйка» сухим треском березовых чурок и горьковатым дымком, сочившимся из-за неплотно прикрытой дверцы, напоминала ему войну, медсанбатовские палатки, давно ушедшие времена. Ему хорошо работалось там и хорошо думалось, когда дождь барабанил над самой головой, а ветер тихонько посвистывал в невидимых щелях между досками или когда луна светила прямо в окно, и деревья за ним отбрасывали на землю длинные резкие тени, и хорошо спалось. После иссушающего дня, заполненного до последней минуты операциями, лекциями, консилиумами, обходами, совещаниями, комиссиями, после дня, начинавшегося в шесть и заканчивавшегося зачастую после полуночи, когда нечего было и думать заснуть без снотворного, он приезжал сюда, открывал окно в сад, в лес, в чуткую тишину ночи, и утром вставал, чувствуя, что снова может оперировать, консультировать и думать.
