— Сегодня у меня была Светлана. Да, да, та самая… Бывшая жена Андрея. Погоди, я знаю, что ты ее не любишь, не в этом дело. Понимаешь, какая-то ее приятельница работает в республиканской газете. Света помогала ей разбирать вечернюю почту, и вот… Она выпросила это письмо на воскресенье, в понедельник утром его надо вернуть. Обязательно.
— Анонимка?
— В том-то и дело, что нет. Подписано полностью: Ярошевич Павел Петрович, радиохирург, домашний адрес, телефоны. Между прочим, это копия, письмо адресовано министру и в отдел науки ЦК.
— Интересно, — нахмурился профессор. — Подай мне, пожалуйста, очки и включи верхний свет. Ого! — присвистнул он, достав из конверта два отпечатанных на машинке листка. — Целая монография.
— Не смейся, — сказала Ольга Михайловна. — Это страшно. Это куда страшнее, чем ты думаешь.
— Конечно, конечно, — усмехнулся Николай Александрович. — Страшно, аж жуть, так, кажется, поет Наташка. — А между тем глаза его уже торопливо скользили по строчкам.
«Довожу до вашего сведения, что в результате преступной деятельности профессора Вересова Н. А. и группы подхалимов, которыми он себя окружил, в научно-исследовательском институте онкологии и медицинской радиологии создалось совершенно нетерпимое положение…» В результате преступной деятельности… Крепко! Крепенько! Ах ты, сукин сын, а ведь за такие формулировочки можно и к судебной ответственности… И не только можно — нужно.
Прочитав о выступлении Мельникова на клинической конференции, о том, что Сухоруков ввел препарат, предназначенный для лабораторных испытаний, больному Зайцу, якобы по его, Вересова, прямому приказу, Николай Александрович побледнел. Что за дикость?! Препарат испытывался одновременно в нескольких местах: у нас, в Алма-Ате, в Кишиневе. На основании наших отчетов институт биофизики представил его к утверждению. Я ведь сам узнавал в комитете, мне сказали, что вопрос практически решен, просто ждут заседания. Но, как бы там ни было, вводить больным лабораторный препарат, — что он, с ума сошел, Андрей? Да, мы уже работали с золотом, правда, на иной коллоидной основе, пектин и декстрин на кроветворную систему не действуют, это знает любой фельдшер, нормы и способы введения те же, значит… Ничего это не значит, Сухоруков не имел никакого права вводить больному препарат, вот что это значит. И потом — заключение Мельникова, подтвержденное Чемодуровым… Лучевая болезнь могла возникнуть либо при передозировке, но дозу легко подсчитать по неиспользованной активности, либо при повышенной отзывчивости ослабленного операцией и раковой болезнью организма на лучевые поражения. Сам по себе препарат ее вызвать не мог, это для меня ясно, как то, что сейчас за окном не день, а ночь, и это — главное. Теперь второе… Чем руководствовался Сухоруков, когда ввел золото со штампом на паспорте? Не с бюрократическим штампиком — с государственным барьером на пути безответственности, экспериментаторства, погони за дешевой славой исцелителя. Собственно, наплевать, чем он руководствовался, — зачем он это сделал? Не посоветовавшись со мной, даже не поставив меня в известность…
«Это катастрофа, — подумал он. — Это катастрофа, и устроил ее Андрей Сухоруков, тот самый Андрей Сухоруков, которому я верил, как самому себе, которым я гордился, словно вылепил его своими руками. Нет, он определенно сошел с ума. Я ведь помню: он дважды вызывал меня к этому Зайцу. Микронесостоятельность швов анастомоза, тяжелейший перитонит, а затем еще пневмония. Да, золото, но я понятия не имел, что это — лабораторное золото, мы ведь продолжали получать понемногу старое, я не сомневался, что он ввел старое. Еще пожалел: трудный случай, пришлось пойти на повторную операцию, дозиметристы говорили, что он там около ста миллирентген схватил, возле этого Зайца. Оказывается, ему вовсе не нужно было хватать, оказывается, препарат не для больных, а для мышей и крыс. Больным его разрешат вводить через неделю-другую, если не зацепятся за этот случай и не назначат дополнительные исследования. Но нас эта неделя-другая уничтожит, независимо от того, убил Сухоруков Зайца или он умер от перитонита и пневмонии».
— Это правда? — сдавленно спросила Ольга Михайловна.
Николай Александрович поднял голову.
— А? Что? Погоди, Оля, я еще сам ничего толком не знаю.
