В редкие свободные часы, обычно припадавшие на воскресенья или на праздники, Николай Александрович то перекрашивал ставни и наличники, то заливал цементом дорожку от крыльца до калитки, то подновлял подгнивший забор. Еще с войны, когда он вместе с санитарами, случалось, ночь напролет стеклил окна или заколачивал фанерой развороченные стены, чтобы к утру принять раненых, осталась в нем веселая мастеровитость и практичная сметка. Будь побольше времени, он и на порог не пустил бы шабашников, да времени не было, разве только на мелочи, но мелочами он занимался с удовольствием, и инструмента разного накупил на все случаи жизни.
За несколько лет он выкорчевал старые, одичавшие деревья, загнал в угол не в меру разросшийся малинник, посадил десяток молодых яблонь и несколько груш, смородину и крыжовник. Нынешней осенью на пепине шафранном, на суслейпском и антоновке уже налилось и сопрело по десятку яблок. Николай Александрович знал их наперечет, угощая знакомых, разрезал на тонкие дольки, и обижался, если кто-нибудь забывал похвалить их необычный тонкий вкус и аромат.
Он любил лес, любил сад, любил копаться в земле, обрезать ветки, возиться с опрыскивателями; вид набухающих почек пробуждал в его душе смутное ощущение чуда. Не меньше, чем медицинским линейным ускорителем электронов и бетатроном, Вересов гордился огромным плодовым садом, разбитым на территории института, между радиологическим корпусом и подсобными службами.
В первую же после новоселья осень он подбил институтских комсомольцев заложить этот сад и сам ездил в садоводческое хозяйство «Лошица», — в то самое хозяйство, где брал когда-то саженцы с отцом, — выбирать яблоньки и груши, и вместе со всеми работал на воскресниках, и все годы следил, чтобы молодой сад содержался в порядке.
Кое-кто втихомолку посмеивался над увлечением профессора, считал это обыкновенной блажью, но он-то знал, что не так уж много в жизни вещей, которые приносят человеку столько счастья и радости, сколько эта блажь.
…Толя осторожно тронул Вересова за плечо.
— Приехали, Николай Александрович.
Он вздрогнул, открыл глаза и тяжело вылез из машины. По шторам ярко освещенной веранды метались тени. Хлопнула дверь, и Наташа в черном свитере выскочила на крыльцо.
— Папка приехал! — заорала она, и через мгновение уже повисла у Николая Александровича на шее, дрыгая ногами. Он вспомнил, что успел-таки купить в аэропорту в Москве дочерям конфет, и усмехнулся.
— Пошли в дом, коза, простудишься.
Он сидел в своей старой потертой куртке, в своем старом потертом кресле, пил чай с душистым липовым медом, и Ольга Михайловна все подкладывала ему свежий, крупными ломтями нарезанный пирог с маком и расспрашивала о поездке, о друзьях и знакомых, которых ему удалось повидать, и Пират, обросший, как пижонистые мальчишки, лежал на своем коврике у порога и поглядывал на него умными влажными глазами: казалось, он тоже прислушивался к разговору. Наташа лежала рядом с собакой и уплетала за обе щеки конфеты; время от времени она бросала конфету Пирату, и тот хватал ее на лету, громко клацая крепкими желтоватыми клыками. Таня готовила к завтрашнему утру бутерброды: выйти решили рано, на зорьке, пока грибов еще больше, чем грибников, и перекусить в логу, у кринички.
— А к нам завтра Танин жених приедет! — насмешливо скосив глаза, выпалила Наташа.
— У-у, противная! — вспыхнула Таня. — И до всего-то тебе дело. — Она повернулась к отцу. — Пап, Витя суперфосфата достал. Какого-то двойного, гранулированного. Завтра привезет.
— Да ну! — обрадовался Николай Александрович. — Вот молодец! А я как раз думал начать приствольные круги перекапывать, суперфосфат позарез нужен.
— Спать, девочки, спать, — сказала Ольга Михайловна, собирая чашки. — Завтра не поднимешь.
Таня и Наташа неохотно ушли к себе. Притворив за ними дверь, Ольга Михайловна спросила:
— Закончил статью?
— Сдал. Ну, спасибо, пойду и я. Поработаю еще часок.
— Хорошо. Я уберусь и загляну.
— Что-нибудь срочное?
Она кивнула.
В кабинете Николай Александрович включил настольную лампу. Ночь за окном сгустилась, стала непроницаемой. Испуганно захлебнулся сверчок. В открытую форточку долетели приглушенные расстоянием вопли транзистора — где-то на другом краю поселка веселилась молодежь. Он сел к столу, задумался. Выросли дочки. Были где-то в стороне, сами по себе, принес кулек конфет — и счастливы, а теперь… У каждой свои проблемы. Двойной гранулированный суперфосфат… Деревья подкормить — это дело. Хозяйственный парнишка. А Ольга осунулась за эту неделю. Под глазами мешки, и волосы совсем выбелились. Неужто что-нибудь долетело?
Внизу хлопнула дверь, заскрипела лестница. Николаю Александровичу вдруг стало зябко, он прикрыл форточку.
Вошла Ольга Михайловна, остановилась за спиной.
— Кто такой доктор Ярошевич?
— Ярошевич? — удивился Николай Александрович. — Чего это он тебя заинтересовал? — Ольга Михайловна отчужденно молчала. — Достойный человек, больше двух пакостей в неделю не делает. А что?
Она села на тахту, сложила на коленях усталые руки.
