Заставил себя дочитать письмо. Было оно, как сказка, — чем дальше, тем страшнее, но это оставило Вересова равнодушным. Вздорные обвинения, рассчитанные на людей, которые знают об онкологии лишь понаслышке. Любой серьезный специалист поймет, что они не стоят и выеденного яйца, хотя производят впечатление достоверности и объективности: номера историй болезней, протоколов операций… Ай да Ярошевич. Павел Петрович! И письма-то он больным писал по приказу Сухорукова! И казенным спиртом я балуюсь! И нечистоплотно веду себя в быту. Именно Ольге сейчас это читать… В самый раз. Нет, это чепуха. Главное — Сухоруков, золото и заключение Мельникова, все остальное — чепуха. А телефона нет. И машины. Доктор Басов, доктор Басов, голову тебе оторвать мало. Не сказал… самого основного не сказал!
Позднее солнце застало Вересова в лесу. С ним была Наташа, время от времени он видел, как мелькает неподалеку, меж сосновых стволов, ее красная нейлоновая куртка. Таня ушла к электричке встречать Виктора. Ольга Михайловна осталась на даче хозяйничать.
Раньше девяти-десяти часов ехать в город бессмысленно, а в девять-десять заявится Сухоруков. Значит, нужно ждать.
Широкие полотнища света туго натянулись между деревьями, дрожащими бликами легли на рыжую, набухшую от недавних дождей иглицу, на сизые проплешины кучерявого мха. Зыбкий утренний туман стекал в лощину, на болото, заросшее лозой и ржавым олешником. Оттуда доносилось пронзительное стрекотанье сорок.
Николай Александрович поставил лукошко возле вывороченной ветром сосны и расстегнул куртку.
«Почему Мельников не дождался меня? — думал он, сев на шелушистый ствол и глядя в кошелку, в которой валялось несколько сморщенных зеленок и старый, разлезлый боровик с коричневой, облепленной хвоинками шапкой. — Он ведь знал, не мог не знать, какой страшный удар наносит его выступление не только по Сухорукову, но по престижу всего института, по мне, директору. Или опасался, что я постараюсь замять это дело? Но на каком основании?! Разве я заставлял его когда-нибудь переделывать диагнозы, подтасовывать их, кривить душой, совестью?.. Мы относились друг к другу с прохладцей, конечно, Сухоруков мне ближе, чем этот надутый индюк, но работали-то мы, вроде, нормально, без конфликтов, без разногласий, я всегда ценил его как опытного диагноста, и он это знал. Правда, я поругивал отдел за науку, — и по миоэпителию, и по гормональным воздействиям свои темы они заваливали безбожно, но это в большей степени касалось Арцимович. Дождаться меня, речь шла всего об одном-двух днях, он же знал, что в субботу-воскресенье я вернусь. Дождаться, еще раз проконсультировать препараты, а может быть, и не раз, а два, и три… Дело ведь не в Сухорукове в конце концов, хотя и Сухоруков — не чурка, врач, ученый, человек, дело в препарате, в целом научном направлении, пусть не очень большом, но достаточно серьезном. Тут вдвойне нужны осмотрительность и осторожность, — почему же он не дождался меня, своего директора, человека, который отвечает за все, что делается в институте? Потому что — зять Белозерова? Тьфу, так можно черт знает до чего договориться! Даже до того, что и препараты он по просьбе дражайшего Федора Владимировича подтасовал, чтобы одним махом расправиться со мной. А что — возможно такое? Теоретически возможно. Почему теоретически, а практически? А практически нужно быть последней, нет, распоследней сволочью, чтобы на такое решиться. Ты можешь поверить, что Мельников такая распоследняя сволочь?.. А Федор Белозеров?.. Да, мы поспорили. Но это — научный спор. Спор о путях пауки, о преимуществах одного метода над другим, а не вооруженный бандитизм. Тем более, что штамп на паспорт препарата уж никто поставить не мог, кроме работником лаборатории жидких изотопов института биофизики. Андрей спятил, никакого разумного объяснения тому, что он сделал, придумать я не могу, хоть ломал над этим голову всю ночь».
По сосне бежала цепочка янтарных шариков — застывшей смолы-живицы. Николай Александрович отковырнул один, растер в пальцах. Пальцы почернели и стали клейкими, остро запахло канифолью. Запах будил воспоминания, а вспоминать ничего не хотелось. Он взял свое лукошко и побрел дальше.
Он брел не спеша, приподнимая суковатой палкой мох, раздвигая папоротники, отводя широкие еловые лапы. Со стороны могло показаться, что он озабочен только одним: как бы наполнить свое лукошко и не опозориться перед более удачливыми грибниками, да вот что-то сегодня ему не везет. А Николай Александрович о грибах и не думал, и не замечал их, разве что уж сами лезли в глаза.
За березовой рощицей, засыпанной ворохами лимонно-желтой листвы, где он с дочерьми по весне пил холодный, сладковатый, пахнущий талой землей березовик, Вересов свернул к криничке. Наташа уже ждала его, разложив бутерброды на газете и подстелив свою куртку.
