Криничка пробуравила землю на круглой, как блюдечко, лесной полянке. Лесники обнесли ее срубом из дощечек, чтоб не заилилась, на дно накидали камешков. Тоненький ручей через подрытый сток убегал к болоту и терялся в нем, отмеченный на всем своем недолгом пути яркой зеленью. Даже сейчас, когда трава кругом уже пожухла, вдоль ручейка она зеленела по-весеннему празднично.
Вода в криничке была прозрачной, как небо в конце марта, и такой холодной, что пить ее можно было только маленькими глотками, — живая ангина. Вересов взял берестяной ковшик, поглядел, как кипит на дне вода, шевеля песчинки и поднимаясь к поверхности цепочками пузырьков, увидел свое отражение: старую шляпу, надвинутую на лоб, запавшие щеки, — зачерпнул, словно камень в зеркало кинул, и оно разлетелось вдребезги. Попил, чувствуя, как сладко ноют зубы, как крутой кипяток обжигает гортань, сел рядом с Наташей на куртку, взял бутерброд с ветчиной.
— Пап, — сказала Наташа с набитым ртом, — скажи, как ты думаешь, Глеб Хлебников — талантливый человек?
Вересов поперхнулся куском и закашлялся.
— А тебе-то что за забота? — насмешливо сказал он, вытирая выступившие слезы.
Наташа вспыхнула.
— Просто так. По-моему, он очень талантливый. Понимаешь, если ему удастся повысить избирательное действие препарата № 11…
— Наташа, — Николай Александрович отложил бутерброд и налил из термоса кофе, — я твоему Глебу Хлебникову уши откручу. Чтобы он не забивал тебе всякой ерундой мозги. «Избирательное действие…» Черт знает что!
— Пап, мне уже скоро шестнадцать! — надулась Наташа. — Я паспорт скоро получу. А учиться я в Минске не буду, вот. Во Второй медицинский поеду, в Москву.
— Чем же тебе Минск не подходит? У нас отличный институт. Да и жить дома — не в Москве.
— Чем? — Наташа зло блеснула глазами. — А у нас в классе девчонки, знаешь, что говорят? Наташке Вересовой чего не поступить, у нее папаша профессор. Ей по блату одни пятерочки ставить будут, на любые конкурсы чихать. А я не хочу… чтоб по блату!
— Ну и правильно не хочешь, — вздохнул Николай Александрович. — Куда надумаешь, туда и поедешь. Только на химию поднажми. И на физику. Конкурсы в Москве — будь здоров!
— Ого! — повеселела Наташа. — Знаешь, как меня Глеб по химии гоняет!
— Между прочим, если мне не изменяет память, его зовут Глеб Анатольевич. — Профессор завернул в газету оставшиеся бутерброды и положил в лукошко. — Ну-ка, покажи свое. Да у нас на целую поджарку наберется. — Он глянул на солнце, уже высоко поднявшееся над лесом. — Пошли, пожалуй. Пока добредем…
Неподалеку от дачи им встретились Таня и Виктор. У Тани блестели глаза, у Виктора на щеке виднелся след номады.
«Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом…» — про себя усмехнулся Николай Александрович, пожимая Виктору руку. — Да не одной, а двоих сразу…»
— А к нам Сухоруков и Заикин едут, — сказала Таня. — Они там, возле мостика, застряли. — Таня заглянула к нему в лукошко. — Ну, пап, сегодня тебя Наташка обскакала.
— Почему застряли? — не понял Вересов. — Мостик цел, мы вчера проехали.
— У них искра в баллон ушла, — улыбнулся Виктор и поправил лямки рюкзака. — Сад перекапывать будем, Николай Александрович? Супер — вот он, десять кило ровно.
Улыбка у него была хорошая, простодушная, она делала его сухощавое, смуглое от загара лицо с твердой линией подбородка особенно привлекательным. Высокий, стройный, в синем спортивном костюме и кедах, он глядел на Вересова каким-то обволакивающе-мягким взглядом, и Николай Александрович невольно улыбнулся ему в ответ, хотя сам готов был бегом бежать к мостику, у которого застряла машина Сухорукова.
— Будем, Виктор, спасибо, Таня мне уже говорила. Где-нибудь попозже, к обеду, боюсь, что сейчас я буду занят.
— А я сам начну. С Таней. — Виктор тронул Таню за локоть. — А Наташа нам поможет. Поможешь?
— Очень нужно! — фыркнула Наташа. — Где двое, там третий лишний. — Смутилась и убежала.
Измотанный дальней дорогой, треволнениями субботнего дня и новостью о смерти Цыбулько, Сухоруков высадил Минаеву у ее дома и вместе с Заикиным поехал к себе. Мать ушла в магазин. Он порылся в алфавитной книжке, нашел домашний телефон Мельникова.
— Звоните, — сказал Заикин, прислонясь к стене. — Ничего умнее не придумать.
Воскресные утра Вячеслав Адамович обычно проводил на Сторожевском рынке, в рядах, отведенных аквариумистам; искал новинки, закупал на всю неделю мотыля и дафнию, обсуждал со знатоками рыбьи болезни и преимущества трипофловина над марганцовкой и поваренной солью при их лечении. Вернувшись, он два-три часа священнодействовал у аквариумов: кормил рыбок, отсаживал на нерест, делал генеральную уборку. Это были самые счастливые часы его жизни, полные сосредоточенного покоя, прервать их могли лишь события чрезвычайные: болезнь жены или сына, землетрясение в восемь-девять баллов или внезапный вызов в институт. Он уже уложил в сумку баночки для возможных покупок, коробку для мотыля и неисправный компрессор, который предстояло вернуть к жизни известному среди любителей мастеру дяде Васе, когда Юля позвала его к телефону.
