— А зачем нам погружать больного в воду? — пожал плечами Вересов.
— Argument tu mad ignorantium[11], — прошипел Заикин и нервно засмеялся. — Вот это другой разговор. Если незачем, тогда я пошел. Только почему вы не сказали нам об этом раньше, профессор? Мы ведь около года убили на эту самодеятельность, и при том, заметьте себе, исключительно в нерабочее время.
— Постой, — остановил его Вересов. — Я не в том смысле, чтобы закрыть работу, наоборот… Скажите, есть ли какая-нибудь разница, погрузим мы больного в ванну или заменим это дело душем?
— Практически нет, — сказал Яков Ефимович. — Если обеспечить равномерную подачу воды, тело в любом случае будет прогреваться равномерно.
— Тогда сделайте душ, а на голову наденьте трубчатый шлем, в котором циркулирует холодная вода, вот и вся проблема. Quod erat demonstrandum[12], — ядовито добавил Николай Александрович: он еще не забыл латынь и на слух не жаловался.
Все трое переглянулись, словно перед ними вырос динозавр.
— Шеф, извините! — прочувственно сказал Заикин, прижав к груди руки. — Извините, больше не буду. Вы гений, шеф, можете считать меня самым последним подхалимом во всем институте и окрестностях, но вы гений, а мы просто стадо безмозглых длинноухих ослов. Два месяца мы бились головой о стену, а вы… Veni, vidi, vici![13]Где вы раньше были, профессор, два месяца назад?!
— Боюсь, что два месяца назад и я влез бы в эту мембрану и завяз в ней, как муха в патоке, — усмехнулся Вересов; его и самого поразила легкость, с какой была найдена идея принципиально новой установки. — Приступайте к опытам, ребята, есть слушок, что «дело» о гипертермии потихоньку пересматривается.
Пересматривали «дело» долго, больше года. За это время Заикин, Восковцев и Басов провели около сотни экспериментов на собаках: отрабатывали режимы, параметры, допустимые пределы температур. Им нужно было научиться поднимать температуру в теле до 40–41 градуса и поддерживать без заметных отклонений четыре-пять часов; случалось, они ночи напролет не выходили из своей душноватой комнатки, по очереди дремали на коротком узком диванчике, а утром отправлялись на работу с распухшими от усталости головами. Зато в журнале экспериментов появлялись, выстраиваясь в систему, все новые и новые показания.
Пока Заикин готовил приборы, Яков Ефимович привел из вивария собаку, добродушную лохматую дворнягу с загнутым колечком хвостом. Шарик служил им верой и правдой двадцать два сеанса, можно было смело предполагать, что с ним уже ничего не случится, как с некоторыми его более неудачливыми предшественниками, и обоим это было радостно не только потому, что говорило о завершении работы, но и просто по-человечески: и Заикин, и Басов любили собак.
Почесывая Шарика между ушами, Заикин усыпил его. Яков Ефимович приклеил пластырем датчики, открыл краны. Зажурчала вода. Из электроэнцефаллографа медленно поползла лента, исчерченная самописцами. Дрогнули и медленно сдвинулись вправо стрелки термометров. Через каждых полградуса Яков Ефимович записывал показания: температура воды, температура в прямой кишке, в пищеводе, в мышцах, носоглотке, ухе, подкожная.
Панкин краем глаза следил за приборами жизнеобеспечения и налаживал обратную связь от датчиков: при выходе на режим, температура должна была поддерживаться автоматически. Он ковырялся в железках и думал о Тане и Викторе. Неужели этот сукин сын женится не на ней, а на ее папаше? Смешно. А впрочем, не так смешно, как кажется. Сделает ли шеф из него человека — доктора наук сделает. Вот этого ты и боялся — чтобы не сказали, что подличаешь, примазываешься, делаешь карьеру; потому ты и молчал возле нее, словно теленок отжевал тебе язык. Если бы она была дочкой обычного врача или там каменщика, не молчал бы. И слова нашлись бы, и смелость, и настойчивость. Конечно, невелика потеря, не Нефертити. Но мне ведь и не нужна Нефертити, я и сам — не Аполлон Бельведерский; умная, славная девчонка… солоно ей придется с этим котом.
— Режим, — сказал Басов. — Режим, Жора, ты что, заснул?
Из полиэтиленовых трубок в ванну тысячами тоненьких звенящих струек низвергалась вода. Казалось, это весенний ручей выбился из-под снега и звенел, прокладывая себе путь по ярам и оврагам. Заикин и Басов сидели у пульта и следили за показаниями приборов. Автоматика работала, как часы. По сравнению с предыдущими измерения не давали ничего нового. Эксперимент можно было заканчивать.
— Доктор Басов, — глухо сказал Заикин, глядя на вздрагивавшие стрелки, — вам никогда не кажется, что все это, — он кивнул на ванну, в которой лежала собака, — мура.
— Вы опять за старое? Еще не прошло?
