— Нет, я не об этом. Понимаете, иногда мне приходят в голову бредовые мысли. Все, что мы делаем, все, что делают десятки тысяч онкологов во всем мире, — это не решение проблемы борьбы с раком, а топтание вокруг да около рака. Мы не знаем его природы, как выражаются философы, рак для нас — это «вещь в себе». Конечно, мы влияем на болезнь, на смертность, но не влияем на причины, ее порождающие. А знаете почему? Потому что человечество еще не доросло до этой загадки. Интеллектуально не доросло. Иногда мне кажется, в наши дни заниматься раком — это то же самое, что Ньютон взялся бы за разработку теории относительности или Гарвей — за молекулярную биологию. Ничего бы у них не получилось, не тот был уровень знаний. Нужен качественно иной интеллект, доктор Басов, качественно иной, чем у нас с вами.
— Что ж, давайте сядем, сложим руки и будем дожидаться, пока появится гений с качественно новым интеллектом. А больные пусть умирают.
— Я не о больных, я о здоровых. О нас с вами. Ребята, которые пошли в хирургию… посмотрите, что они делают! Оперативное лечение пороков, трансплантация сердца, почки, преодоление иммунологической несовместимости… от зависти умрешь! А мы… На что гробим свои драгоценные жизни мы с вами, доктор Басов? На топтание вокруг да около рака?
— А вам очень хочется глобальных открытий? Славы, аплодисментов?
— Хочется! Ужасно хочется славы, аплодисментов. Проблемы хочется решать, проблемы! Я просто сатанею от мысли, что в онкологии можно прожить жизнь впустую, по мелочам, вроде нашей гипертермии.
— Жора, я, конечно, дико извиняюсь, но вы осел. Ай-вай, что делает с человеком зубная боль в сердце… Жизнь впустую можно прожить не только в онкологии, — где угодно. В одном вы, пожалуй, правы: видимо, в данный текущий момент для решения проблемы в целом человечество еще не созрело. Конечно, обширные, сложнейшие операции, которые мы сегодня вынуждены делать, вся наша машинерия не от хорошей жизни. Может статься, что когда-нибудь все это выкинут на мусорку, в хлам, и от рака будут лечить пилюлями, очень может быть. Но пока у нас нет таких пилюль, а те гениальные мальчики, которые их придумают, — они ведь тоже не с неба свалятся, как вы считаете, доктор Заикин? Тривиально, но качественно новый интеллект сможет вырасти только на хорошо унавоженной почве.
— Но я не желаю быть навозом для гениальных мальчиков будущего, — побледнел Заикин.
— А вот тут, коллега, боюсь, я ничем не смогу вам помочь, — вздохнул Яков Ефимович. — Лично я вот это и считаю счастьем. — Он снял очки, поморгал. — Начинаю понижение температуры.
Заикин молча кивнул.
Младший научный сотрудник отдела радиохирургии кандидат медицинских наук Яков Ефимович Басов был человек в высшей степени робкий и застенчивый. Даже внешне он ничем не напоминал своего старшего брата, громоздкого, горластого Илюшу, из юности профессора Вересова. Невысокий, узкогрудый, Яков Ефимович и с врачами, и с больными, и с их родственниками разговаривал одинаково негромким, мягким голосом, чуть картавя и проглатывая окончания слов. О его доброте и безотказности в институте ходили легенды. Случалось, он дежурил по неделе подряд: у всех находились уважительные причины, у одного Басова их никогда не было. Посмотреть с ординатором больных, помочь разобраться в анализах, сходить на консилиум, перевести с немецкого или английского статью, отредактировать автореферат, поассистировать в экспериментальной операционной: Яков Ефимович, голубчик, ну пожалуйста… Кротко вздохнув, он откладывал до ночи свой отчет по научной работе, аннотацию или истории своих больных и — смотрел, заменил, переводил, ассистировал. Тихий, неприметный, он как бы родился младшим научным сотрудником, человеком, который всю жизнь работает на кого-то и за кого-то, и все страшно удивились, когда Сухоруков однажды зачитал на конференции отдела список научных работ доктора Басова.
Список занял полторы страницы на машинке.
Басов никогда не вступал в дискуссии и споры, не витийствовал на клинических конференциях и профсоюзных собраниях. Когда обстоятельства все-таки вынуждали Якова Ефимовича выступать, он так бормотал и заикался, что его никто не слышал и не слушал. Многие приписывали это нежеланию портить отношения, трусости, — никто, кроме Сухорукова, не знал, что доктор Басов в юности бежал из гетто и три года был подрывником в партизанской бригаде дяди Коли, а потом, когда Белоруссию освободили от гитлеровцев, гвардии рядовым дотопал до самого Берлина. Где-то дома, в шкатулке, хранились три его ордена и пять медалей, которые он надевал раз в год, в День Победы; в этот день он ездил с женой и детьми в Тарасово, где эсэсовцы расстреляли его мать, отца, бабушку, десятки тысяч невинных людей.
На свете было всего два человека, которых он боялся, но именно эти двое сыграли особую роль в его жизни.
