Светлана и Рита подружились. Они были очень похожи друг на друга: обе стройные, глазастые, только черные, как воронье крыло, волосы Светлана связала ленточкой, а у Риты волосы были светлые, свободно рассыпались по плечам. И еще Рита выглядела моложе.
— Не понимаю, почему она вышла за этого солдафона, — сказал Дмитрий, когда они возвращались домой. — Она ведь ему в дочки годится.
— Потому что он добрый, — ответила Светлана. — Разве ты не заметил?
Дмитрий пожал плечами: с таким добрячком ночь за картами посидеть, без штанов уйдешь.
С тех пор они встречались довольно часто. То у одних, то у других по очереди отмечали праздники, дни рождения, отпуска, вместе ездили в грибы, на рыбалку. Потом полковник исчез. Светлана говорила, что он тяжело заболел, но Дмитрий не придал этому особого значения: Григорий Константинович выглядел могучим, как гранитный обелиск, кольнуло в левую пятку — отчего же не поваляться недельку-другую в больнице. По крайней мере, хоть отдохнешь.
Как-то Дмитрий увидел Риту. Она вела свою «Волгу», МИА 01–74, а рядом с нею щурился в приспущенное стекло молодой мордастый гражданин. Вскоре они повстречались ему в ресторане «Спутник», на краю города; мордастый гражданин по всем показателям давал полковнику сто очков вперед, и Дмитрий понял, что дела у того плохи. Светлана, когда он рассказал ей об этом, вздохнула и покачала головой: она уже знала, что Рита без памяти влюбилась в Ярошевича.
Через день-другой он и думать о них забыл.
Надо же было, чтобы Горбачев напомнил о себе в такой неподходящий момент…
— Выпьем? — спросил он.
— Сто грамм — не стоп-кран, дернешь — не посадят, — пошутил Агеев и показал на графинчик, в котором еще оставалась водка. — Прошу.
— Спасибо. — Горбачев повернулся к буфету. — Девушка…
Толстая официантка встряхнулась, как кавалерийская кобыла, заслышавшая призывный клич полковой трубы.
Лицо у нее было заспанное, но доброе: официантка уважала военных с крупногабаритными звездами на погонах.
— Слушаю.
— Бутылку коньяка и чего-нибудь пожевать.
Она исчезла и через мгновение появилась с подносом.
— Резво начинаешь, — усмехнулся Дмитрий. — Что с тобой? Обошли наградой? Выперли на пенсию? Рита завела хахаля?
— Не трепись, — сказал Горбачев, разливая коньяк в фужеры. — Не трепись, я ведь знаю, что ты мастак трепаться.
— Что же тогда? — не унимался Дмитрий, словно все свое зло, все свое отчаяние хотел сорвать на этом неуклюжем, но крепком человеке.
Горбачев пожевал серыми губами, посмотрел исподлобья.
— Неоперабельный рак средостения — это тебе что-нибудь говорит? Не бойся, не заразно. Ну, будь здоров.
Он залпом выпил свой коньяк и полез в карман за сигаретами, а Дмитрий сидел, оглушенный, смятый, уничтоженный. Лающий кашель разорвал легкие, и он поставил свой фужер, расплескав коньяк, и прижал руки к груди, чтоб не разломались, не лопнули ребра, а Горбачев курил и смотрел в сторону, в окно, за которым, дробясь в лужах, светило солнце. Наконец в легких перестало хрипеть и булькать, и Дмитрий, задыхаясь, взял свой фужер. Будь здоров… Он вспомнил своего давнишнего приятеля, слесаря-сантехника Зайца. Тот пил, как лошадь, не просыхая, и был здоров, как лошадь, а жена его часто хворала, и маленький внук объяснял это очень просто: «Дедушке каждый день говорят: будь здоров! будь здоров! — вот он и здоров, а тебе, бабушка, не говорят. Хочешь, я тебе тоже буду каждый день говорить…» Убийственная детская логика. Сказать тебе, Григорий Константинович: будь здоров? Не будешь. Ни хрена нам с тобой теперь не поможет, хоть залейся, никакие пожелания. А напиваться мне не хочется, Светлану жалко. А-а, что теперь жалеть…
Горбачев терпеливо дождался, пока он выпьет, и тут же налил снова.
— Ямщик, не гони лошадей, — сказал Агеев, елозя вилкой по тарелке с помидорами. Ну, чего я кривляюсь, как клоун в цирке, господи, какой болван! — А может… может, это ошибка?
— Не надо, — попросил Горбачев. — Ты же разумный мужик. Давай лучше еще по одной, чтоб дома не журились.
Землистое лицо его порозовело, но маленькие глаза оставались тусклыми, как плошки, как немецкие плошки, круглые коробочки с каким-то вонючим жиром, из которого торчал фитилек.
— Пей, — сказал Агеев, — я пропущу. — Я ведь уже выпил… до тебя, давай пей.
Жгучее любопытство точило его, как шашель дерево. Горбачев уже побывал там, там, на самом краешке, куда тебе еще только предстоит попасть, он уже заглянул за ту черту, куда тебе скоро предстоит заглянуть, — не упускай его.
Не упускай, и он расскажет тебе все, и тогда никто не сможет водить тебя за нос.
— А теперь закуси. — Агеев подвинул к нему тарелку с помидорами. — Помнишь заповедь нашего братства: кто не закусывает, тот не пьет. Ешь, окосеешь.
— Да, да, — усмехнулся Горбачев. — Я помню все идиотские заповеди вашего братства. Лучше быть богатым, но здоровым, чем бедным, но больным. Лучше пить много, но часто, чем мало, но редко. Лучше… Пижоны, трепачи. — Он вытер со лба испарину. — Не бойся, не окосею. Может, и я хотел бы — не получается. Сегодня какой день, никак не соображу?
— Пятница. 8 октября 1965 года.
