Потянулись томительные дни ожидания. Газеты были заполнены статьями и фотоснимками о том, во что превратили фашисты Минск, как они зверствовали в оккупированном городе. Обоим эти статьи и снимки не прибавляли ни бодрости, ни оптимизма.
Первой откликнулась мать Федора. Она написала, что осенью сорок третьего Аннушку угнали в Германию, и с тех пор не было от нее ни слуху ни духу. Юля жива-здорова, большая уже, вернется Федор — не узнает, и отец живой, слава богу, он в партизанах всю войну пробыл, в Логойских лесах, а они — в деревне под Червенем, только неделя, как вернулись в Минск, а тут и отец заявился. А еще дом их уцелел, вот счастье так уж впрямь счастье, вокруг одни развалины, бурьяном заросли, а он уцелел. Правда, там пока беженцы живут, из-под Смоленска, но они вскорости на родину подадутся, станет просторней. А вот Вересовы погибли, и Александр Иванович, и Ксения Макаровна, повесили их немцы на Комаровке в сорок втором году вместе с другими подпольщиками. Соседи ей про то рассказывали, немцы со всего города народ согнали, когда их вешали. И домик их спалили, и сад вырубили — ничего не осталось. Вот какое горе…
Длинное было письмо, с расплывшимися, должно быть, от слез, буквами, и радостное, и горькое одновременно. Вересов дослушал его до конца, лег ничком на топчан и застыл, словно камнем придавленный. Вот и все. Была, была надежда, три года теплилась, больше нету. Погибли. Повешены. И мать, и отец. А он оперировал раненых немцев. Не раз, не два — десятки раз. Он переливал им кровь, которой всегда было в обрез, спасал от газовой гангрены, кормил из госпитального котла… Как же это так?! Они повесили его отца и мать, а он выковыривал из них пули и осколки, специально сделанные для того, чтобы их убить. Может, среди тех, кого он спас от смерти, были палачи его матери, маленькой тихой женщины, которую любили за доброту и терпеливость даже самые отпетые лоботрясы в школе… Да их же добивать надо было, всех, до единого, — скальпелем по артерии… Он приподнял голову и сплюнул на пол вязкую, розовую от прокушенной губы слюну. Так ты бы и смог это сделать! Вот сейчас приволокут — и пойдешь. И будешь мучиться над ним, как над своим, и забудешь, что он — враг, твой самый лютый, самый ненавистный враг, потому что ты — врач, и враги перед тобой, когда у тебя в руках автомат, а не скальпель, а когда скальпель — нет ни врагов, ни друзей, а есть раненые и есть врачебный долг. Нет, сейчас ты бы не пошел. И завтра не пойдешь. И послезавтра. Слишком болит. А вдруг что-нибудь случится — тебе же тошно будет. Нет, пусть их пока оперируют другие. Пока уляжется. Хоть чуть-чуть. А там — пойдешь и ты, и никуда тебе от этого не деться.
Белозеров ходил, как в воду опущенный, не решался взглянуть Вересову в глаза. Иногда ему казалось, что он мог все таки вывезти его родителей, насел бы понастойчивей и вывез, и тогда они уцелели бы. И Аннушку было жалко; совсем уже забыл, чего греха таить, привык к Лиде Раковой, полюбил, вроде никогда никого другого и не было, а теперь затосковал. Будто сам виноват был, что ее угнали в Германию.
И снова их выручила работа. Фронт наступал, а в наступлении хирургу некогда ни думать, ни переживать. Сотни раненых, бесконечный конвейер разорванных тел, раздробленных костей, перекошенных от боли лиц. Смой кровь с перчаток, повернись к сестре, чтобы вытерла пот, заливающий глаза, — следующий!
День Победы они встретили под Дрезденом, в богатом частном санатории с прекрасно оборудованными лечебными кабинетами, светлыми, просторными палатами, островерхими готическими башенками над корпусами, огромным ухоженным садом с цветниками и фонтанами, — последнем пристанище полевого подвижного госпиталя. И вот тут-то пути Белозерова и Вересова разошлись. Вскоре Федор и Лида демобилизовались и уехали в Минск, Николая Александровича к осени академия отозвала заканчивать адъюнктуру, и он перевез жену в Ленинград.
Он мечтал об адъюнктуре все четыре года войны. По ночам копировал интересные истории болезней, описывал для памяти сложные операции, переписывался с солдатами и офицерами, спасенными им, чтобы знать отдаленные результаты, корпел над хирургическими атласами. Теперь все это должно было пригодиться.
С того ясного, словно выкупанного в желтом сентябрьском солнце, дня, когда Вересовы приехали в Ленинград, и вплоть до переезда в Минск, в Сосновский НИИ, их жизни укладывалась в несколько сухих анкетных строк. Николай Александрович закончил адъюнктуру, защитил кандидатскую и был оставлен на кафедре факультетской хирургии. Преподавал, работал в библиотеке и виварии, оперировал, писал статьи и монографии, стал доктором наук. Ольга Михайловна работала в районной поликлинике, в больнице, потом ее пригласили на кафедру педиатрии мединститута. Она тоже защитила кандидатскую, правда, на двенадцать лет позже мужа — двое детей не очень-то много времени оставляли для научной работы.
