Место Николаю Александровичу понравилось. К огромному пологому склону с трех сторон подступали медные сосны, сизые обомшелые ели, ситцевая пестрядь берез. Внизу лежал луг, за ним, у горизонта, снова стеной поднимался лес. Сравнительно недалеко от города, хорошая дорога, тишина, прозрачный, настоянный на смоле и травах воздух. Еще больше понравилось, что строили институт комплексно: одновременно научные и лечебные корпуса, лаборатории, подсобные службы, жилой городок для сотрудников, метрах в трехстах-четырехстах, за густым перелеском, с магазином, столовой, гостиницей; котельную, линии электропередач, водонапорную башню. В клиническом корпусе уже начались отделочные работы, обещая близкое новоселье, он мягко белел силикатным кирпичом на фоне зелени; в радиологическом и в корпусе высоких энергий велась кладка стен.
— Да, брат, — сказал он Белозерову, когда они облазили всю площадку, — поработал ты здорово. Развернуться здесь можно будет.
— Старались, — сдерживая улыбку, ответил Белозеров. Ему была приятна похвала. Он гордился этой стройкой, она была его детищем; конечно, на готовенькое легко приходить, а сколько оно стоило ему сил, нервов, здоровья! Приятно, что Вересов сумел это оценить.
— Слушай, — после минутного колебания сказал Федор Владимирович, — твой зам по науке… Жарков, Игорь Иванович, я вас утром знакомил… Вообще-то он мужик толковый, но… Одним словом, он будет нападать на радиологический корпус. Понимаешь, он сам радиолог, а радиологи — такой народ, — что им не дай, все мало. Так что ты не обращай на него особого внимания. Не сработаетесь — уберем.
Они расстались, довольные друг другом, но слова эти Николая Александровича насторожили.
Каждый день с утра он уезжал на стройку. Ему нравилось перепрыгивать через канавы, обходить груды развороченной земли, драться с прорабами за каждую сосну на площадке, прикидывать, как лучше разместить оборудование, которое вот-вот начнет поступать. Нравилось, что большие, светлые операционные расположены удобно, одна под другой на всех этажах, неподалеку от лифта, что их стены отделываются мягкой, светло-зеленой плиткой, что палаты в клиническом корпусе небольшие, на две-три койки, а в радиологическом — отдельные для каждого больного. Потом к первой радости хозяина, на которого неожиданно свалилось сказочное богатство, начала примешиваться досада. В операционных проектом не была предусмотрена система кондиционирования воздуха. Онкологические операции зачастую длятся по многу часов, кондиционеры для хирургов — не роскошь, а необходимость. Все три корпуса нужно было соединить туннелем: не поведешь больного человека, только что прошедшего облучение на линейном ускорителе электронов в корпусе высоких энергий, за триста метров назад, в свою палату, когда на дворе дождь, метель или трескучий мороз. Нуждались в переделке канализация для вывода и надежного захоронения радиоактивных отходов. Набежало множество и других мелочей, которые следовало исправить сейчас, во время строительства, потому что позже сделать это куда труднее.
Больше всего Николая Александровича тревожило положение с радиологическим корпусом; слова Белозерова крепко застряли в памяти. Вересов не был специалистом-радиологом, а Жарков, которого он несколько раз пытался вызвать на откровенный разговор, угрюмо отмалчивался. Наконец эта игра в молчанку Николаю Александровичу надоела. Он привез Жаркова и заведующего лабораторией жидких изотопов Шутова на стройку и сказал:
— Вот что, братцы, радиологический корпус — ваше будущее хозяйство. Показывайте, что здесь хорошо и что плохо. Учтите, если недостатки вылезут потом, когда корпус примет госкомиссия, я с вас шкуру спущу.
Жарков блеснул очками, вскинул острый подбородок.
— Извините, Николай Александрович, один нескромный вопрос. Это правда, что вы — старый друг Федора Владимировича Белозерова?
Вересов пожал плечами.
— Уж куда старше. Вместе в школе учились, в академии, две войны вместе прошли… Простите, Игорь Иванович, но я не понимаю, какое это имеет отношение к моему вопросу?
— Самое прямое, — резко ответил Жарков. — Если вы — его друг, тогда нам не о чем говорить. Заявление об увольнении я могу вам подать через несколько минут.
Вересов побелел.
— Как вы смеете так со мной разговаривать! — с трудом сдерживая охватившее его бешенство, негромко произнес он. — Мальчишка!.. Что вы знаете о нашей дружбе?! Белозеров спас меня от смерти, когда под Шепетовкой в меня всадили полкило железа. Мы с ним последний сухарь пополам делили и валились от усталости у операционных столов. Какое вам дело до всего этого, если речь идет совсем о другом. Не хотите работать — убирайтесь, свет клином не сошелся. Хотите — не выкручивайтесь, излагайте ваши претензии, для этого я вас сюда и привез, а вовсе не для того, чтобы вы вмешивались в мои отношения с Белозеровым.
