Вересов обрадовался предложению Белозерова. Служба уже начала тяготить его; говоря военным языком, тянуло на больший оперативный простор. В академии главенствовала хирургия; онкология, о которой Николай Александрович мечтал еще на первом курсе и заняться которой смог только через десять лет, была бедной падчерицей при не очень ласковой мачехе. Случалось, что энтузиазм Вересова и десятка его учеников наталкивался на равнодушие и непонимание. Его исследования требовали многотысячных ассигнований, дорогостоящего отечественного и зарубежного оборудования, возведенных по специальным проектам лабораторий и корпусов, возможности наблюдать за больными длительное время после выписки. Всего этого академия предоставить не могла. Ограниченность средств и оборудования, преподавание, коллоквиумы, зачеты и экзамены пожирали массу времени, отнимая его у науки.
Иногда Николай Александрович жалел, что стал не математиком, а врачом. Хорошо математикам: любую закономерность, любую формулу можно вывести, имея клочок бумаги, карандаш и хорошую голову. Ему же одной головы было мало: без экспериментальной и клинической проверки в медицине даже самая распрекрасная теория не стоит выеденного яйца. Он чувствовал, что воюет с ветряными мельницами. Нужно было уходить туда, где онкология и все, что с нею связано, — самостоятельная область науки, а не придаток к общей хирургии, терапии и рентгенодиагностике.
— Поеду, — не раздумывая, сказал, он Белозерову. — Хоть директором, хоть старшим научным сотрудником — кем хочешь. Не могу больше. Так всю жизнь разменяешь, ничего не сделаешь.
— Значит, договорились, — усмехнулся Белозеров. — Постарайся захватить с собой кого-нибудь из толковых ребят, заведовать отделом радиохирургии, с кадрами пока туговато.
— Сухорукова возьму. Сухоруков Андрей Андреевич. Мой ученик, недавно кандидатскую защитил. Блестящий, брат, хирург. Как говорится, божьей милостью.
— Сухоруков так Сухоруков, — согласился Федор Владимирович. — Слушай, он часом не наш земляк? Что-то фамилия больно знакомая.
— Деревню Сухорукие под Минском знаешь? Там его корень. Хороший парень, умница.
— Ну что ж, умница — это хорошо. — Белозеров подергал себя за мочку уха. — Дураков хватает, завозить не хотелось бы. Оля! Олюшка! — закричал он. — Покорми, ради христа, а то я с голода помру.
— Мойте руки, — откликнулась Ольга с кухни, — я сейчас.
За бутылкой коньяка и остывшим кофе они засиделись до самого утра, и Белозеров рассказывал Николаю Александровичу о будущей работе.
— Легкой жизни не обещаю, учти. Строительство развернули — у нас такого еще не было. Клинический корпус, радиологический, высоких энергий, жилой городок, водопровод, канализация, подсобные службы — махинища! За всем глаз да глаз нужен. Уж на что я — тертый калач, поверишь, замотался. В операционную некогда заглянуть. Может, потом полегчает, как построишься, а пока…
— Да не ищу я легкой жизни, — отмахивался Вересов. — У меня ее сроду не было, знаешь ведь. Мне интересная жизнь нужна, а не легкая, интересная!
Так они сидели и говорили, и подливали друг другу в рюмки коньяк, и от института незаметно перешли к войне, сначала к финской, на которой погиб Илюша Басов, затем к Отечественной, забравшей Алеся Яцыну, Аннушку, маму и отца Николая Александровича, — и не было лучше и вернее их друзей во всем белом свете. Кто мог подумать, что пройдет каких-нибудь пять лет, и эта дружба заскрипит и сломается, как старое, подгнившее дерево.
Говорят, что даже конем управлять — не легко и не просто, каково же руководить крупным научно-исследовательским институтом, в котором работает свыше тысячи старших и младших научных сотрудников, аспирантов и ординаторов, медсестер и санитарок, физиков и электронщиков, рентгенологов, радиологов, биохимиков; где среди трех с половиной сотен больных, каждый день находящихся под твоим попечением, не найти даже двух человек с одинаковым течением заболевания. Это только так говорится: рак, а все больные, которым поставлен одинаковый диагноз, болеют разными болезнями, и лечить их надо по-разному, учитывая возраст, характер, защитные силы организма, образ жизни, пристрастие к спиртному и курению, заболевания, перенесенные много лет назад и многое, многое другое.
Возглавив Сосновский институт, Вересов довольно скоро почувствовал, что его затягивает в свою круговерть текучка. Основное время отнимало строительство. Института, собственно, еще не было, ютился он весь в нескольких комнатушках, в клинической больнице, что называется, и в тесноте, и в обиде. Но обида эта скрашивалась размахом строительства в Сосновке.
