Белозеров до поздней осени сорок пятого прожил с Лидой Раковой врозь — ждал Аннушку. Двадцать шесть девчат и парней вывезли вместо с нею немцы из Низков, — вернулось всего девять. От них Федор Владимирович узнал, что Аннушка погибла в концлагере Геникзен, возле Ганновера: тяжело простыла в дороге, и сразу по приезду ее вместе с другими больными отправили в газовую камеру.
Больше ждать было нечего и не на что было надеяться. Белозеров и Лида поженились, у них родился сын. В честь Вересова, которого любили оба, его назвали Николаем.
Федор Владимирович начал мирную жизнь заведующим райздравотделом. Восстанавливал больницы и поликлиники в сожженном, разрушенном Минске, возвращался домой, перемазанный известкой и мелом, охрипший от ругани с прорабами и снабженцами. Лида подшучивала, что он из хирурга превратился в начальника строительства; действительно, в первые послевоенные годы кирпич, стекло и цемент интересовали Белозерова куда больше, чем медицина.
— Смейся, смейся, — добродушно ворчал он. — Смеяться все мастаки. А вот не восстановим к зиме котельную в клиническом городке, не запасем дров, тогда вы у меня посмеетесь.
Расторопный, энергичный, Белозеров успевал всюду: добывал инструменты и рентгеновские аппараты, квартиры для врачей и места для их детей в яслях и детских садах, машины и постельное белье. Его любили за простоту, за общительный нрав, за то, что никогда не кидался напрасными посулами, а если уж что обещал, разбивался в лепешку, но выполнял.
Через несколько лет Федору Владимировичу поручили возглавить онкологическую службу: он стал главврачом республиканского диспансера.
В 1957 году, на XIV сессии Генеральной ассамблеи ООН, делегация Белоруссии обратилась ко всем странам мира с призывом усилить борьбу против рака, предложила широкую программу международного сотрудничества. Тезисы доклада, вызвавшего горячее одобрение и поддержку, готовил Белозеров со своими помощниками. К тому времени он уже защитил кандидатскую диссертацию, связанную с изучением эпидемиологии рака желудка. Одним из официальных оппонентов Федора Владимировича был Вересов.
Все у Белозерова имелось в избытке: трудолюбие, хирургическая техника, отточенная войной, организаторские способности, — идей не хватало. А его бывший начальник был набит идеями, как подсолнух семечками, и делился ими щедро, без оглядки; радовался любой возможности проверить их в эксперименте и в клинике. Так что оппонентом он только числился, на самом же деле руководил всей работой.
Они часто ездили друг к другу в гости на праздники, вместе выбирались в отпуск, к морю. Подружились и их дети: Юля и Коля — Белозеровых, Таня и Наташа — Вересовых.
Кучерявый, белокурый военврач, со шпалой в петлицах, живой и подвижный, как ртуть, стал видным осанистым мужчиной. Плотный, широкоплечий, с глубокими залысинами и открытой белозубой улыбкой, он носил дорогие, хорошо сшитые костюмы, говорил неторопливо и размеренно, тщательно обдумывая каждое слово, движения его стали округлыми, полными сдержанного достоинства. Однако в быту он оставался все тем же неугомонным Федором, который мог после двенадцати часов операций репетировать с сестрами и санитарками концерт для раненых. Веселый, щедрый, он был душой компании, любил выпить, вкусно поесть, таскал всех в горы и на морские прогулки, затевал шумные розыгрыши…
Федор Владимирович давно мечтал переманить Вересова в Минск, но того не отпускала академия. Да и места подходящего не было.
Когда в Белоруссии был создан научно-исследовательский институт онкологии и медицинской радиологии, Белозерова назначили его директором. Однако пробыл он на этой должности недолго: только-только развернул строительство городка в Сосновке, перевели начальником управления лечебно-профилактической помощи министерства здравоохранения. Помимо организации медицинской помощи, это управление руководило всеми научно-исследовательскими учреждениями республики. Вот тогда-то Федор Владимирович и предложил на свое место кандидатуру Вересова. Он убедил министра, что Вересов — именно тот ученый, который сможет быстро поставить на ноги молодой институт, придаст его работе научную глубину и размах. К тому же Николай Александрович был белорусом, минчанином, в Минске погибли его родители-подпольщики, а министр, бывший партизанский врач, ревностно заботился о росте и укреплении национальных кадров.
Получив «добро», Федор Владимирович тут же вылетел в Ленинград.
