Как только медсестра дотрагивается своими холодными пальцами до моей кожи, я весь напрягаюсь. Это совершенно невыносимая пытка. Лишь Елена знает, как нужно меня касаться, чтобы мне не было противно.
Докторша несколько раз спрашивает меня об интенсивности боли, мое выражение лица и скулеж отвечают красноречивее меня. Наконец-то она заканчивает осмотр.
– Да… Все хуже, чем я ожидала. Ваше состояние, мягко говоря, не очень. Полежите немного здесь, я дам вам обезболивающее. Еще нужно обработать вашу кровоточащую губу и зашить швы на ребрах. Вы принимаете наркотики? Курите? Если да, то как долго?
Она говорит, не отрываясь от бумаг. И в ответ получает лишь мое молчание. Я слышу, как она дышит.
– Знаете, во всей этой тюрьме я, возможно, единственный человек, с которым вы можете поговорить…
– Мне нужно знать, принимаете ли вы наркотики, и если да, то какой степени тяжести, чтобы рассчитать дозу обезболивающих, – поясняет она.
– Вы, молодой человек, самый молчаливый из всех заключенных, что я когда-либо здесь встречала.
Ко мне возвращается дрожь в руках, и, чтобы ее унять, приходится сильно сжать кулаки, хоть это и чертовски больно. Еще мгновение, и докторша буквально вскакивает, чуть не опрокинув свой стол.
– А!.. Так вы немой! Я… – бормочет она. – Тысяча извинений. Вы можете писать? Посмотрите на меня.
Одна чертова слеза вырывается из глаз на свободу – значит, я больше не держу удар. Эта глупая гусыня слишком многого от меня требует.
– Я знаю, вам здесь придется несладко, – тихо произносит женщина.
Я вытираю щеку движением плеча.
– Хотите антидепрессантов? Заключенные часто их принимают. А вы молоды, я понимаю, что вам…
Я резко качаю головой, отказываясь от ее предложения. Докторша выглядит ошарашенной. С трудом найдя вену из-за татуировок, она делает укол и предлагает мне прилечь, но я продолжаю сидеть и разглядывать руки, скованные между ног.
Солнечный свет медленно добирается до меня и греет спину. Это так приятно. Проходит, наверное, час, за который пакет с внутривенной инъекцией постепенно пустеет. Я немного сонный, но еще в сознании.
Медсестра закрывает занавески – теперь из окна больше ничего не видно. Привозят какого-то парня, ему нужно зашить бровь. Он все время орет и пытается подкатить к докторше – выглядит отвратительно.
– Снимете повязку, когда вернетесь в камеру.
Женщина в белом халате уже наложила швы на губу и бок, повторив несколько раз, что с таким количеством чернил под кожей заживление будет проходить медленно, и сняла катетер с моей руки. Боль практически сошла на нет. Медсестра помогает мне одеться. За мной приходят, и очень скоро я вновь оказываюсь в своей одиночной камере.
Я стараюсь держать себя в руках, но очень скоро терплю крах. В любом случае меня никто не видит, так что я могу себе позволить реветь столько, сколько захочу. Мне так не хватает моей львицы! Оставаться без нее невыносимо!
Меня лихорадит. Ощущение, будто кровь закипает в жилах. Здесь так тесно. Негде развернуться, так что я просто наворачиваю круги по комнате. Сигарет нет, воздуха тоже. Вообще ничего нет. На меня давит все вокруг.
Я несколько раз дергаю себя за волосы. Чем дальше, тем больше мне кажется, что я никогда отсюда не выберусь. Воображаю, как чертовы стены понемногу сужаются. Они меня просто раздавят. Я ударяю кулаком в одну из стен. Боль, от которой хочется кричать, совершенно не успокаивает, поэтому я бью снова и снова.
Поднятые по тревоге охранники (из-за шума в камере) вбегают и укладывают меня лицом в пол. На этот раз меня держат сильно, и я задыхаюсь. Я отбиваюсь.
Прошла неделя с того вечера, а я до сих не могу взять себя в руки. После приступа я очнулся в медпункте, наедине со склонившейся надо мной медсестрой в белом халате. За три дня, что я там провалялся, она не проронила ни слова. Затем из солнечного медпункта меня опять перевели в карцер. На стене и полу так и осталась моя кровь.
Я почти ничего не ел. В любом случае местная еда отвратительна.
Я оставил нетронутой очередную тарелку, затем меня забрали из камеры, и вот я сижу в комнате за столом, прикрученным к полу. Меня пристегнули наручниками к стулу, который тоже никогда не сдвинется с места. Тем не менее длины цепей хватает, чтобы облокотиться на запачканную неизвестно чем столешницу.
