– Ты смерти моей хочешь? Все и так будут пялиться на мою рожу смурфа, а если я еще и подкачу к лицею на директорской машине – это конец!
Мама медленно поворачивается ко мне, а отец выглядит так, словно его мысли блуждают где-то в километрах от нашей кухни.
– Чеви обожает смурфов! – в конце концов произносит он, вернувшись обратно в реальность.
Это звучит скорее как жалоба. Мы действительно в последнее время прилично пересмотрели этих мультиков о голубых гномах. Мама открывает рот, но не произносит ни слова. Я говорю вслух вместо нее:
– Треклятые смурфы!
Мама начинает хихикать, а затем откровенно хохотать, пытаясь вставить свое неизменное –
– Ты видела, он читал ее вверх ногами! – сообщает она.
Я тоже никак не могу перестать смеяться. Это раздражает больше всего, но такой смех приносит облегчение, даже несмотря на то, что граница между слезами от смеха и слезами от боли настолько тонка, что я могу перескочить ее в считаные секунды.
– Я… А сама-то даже воды в кружку не налила! – парирует отец.
До мамы только сейчас это доходит, и мы продолжаем хором смеяться, пока постепенно смех не затихает сам собой. Затем в кухне устанавливается гробовая тишина. Какое-то время мы все ощущаем себя не в своей тарелке, а потом папа говорит:
– Чертов Тиг… Оставил нам тут своей тишины.
На это замечание мама молчит, а я смеюсь в ответ. Еще мгновение – и я пересекаю границу, слезы льются ручьем.
– Он скоро выйдет, дорогая, – говорит мама, обнимая меня.
– Мы сделаем все необходимое для этого, Елена, – добавляет отец.
Мама выпрямляется и ищет мой взгляд, будто бы для того, чтобы поделиться со мной своей силой.
– Да уж… Надеюсь, он вернется из тюрьмы без новых татуировок, – замечаю я.
Они смеются.
– А что, у него еще где-то осталось для них свободное место? – спрашивает мама.
Эти слова я произношу про себя, но папа, конечно, не дурак – он по-директорски хмурится, прямо как Смурфетта в тот момент, когда она осознала, что является единственной девочкой на всю деревню.
– Во имя Всевышнего, я не хочу этого знать! И надеюсь, Елена, что ты тоже не можешь ответить на этот вопрос! Поехали, а то опоздаем, – произносит отец, в ужасе осознавая то, о чем он мог сейчас внезапно узнать.
Похоже, открыть ему глаза на правду будет сложнее, чем я предполагала. Мама целует меня в лоб.
Охранник, посмеиваясь, спрашивает, не забыл ли я чего. Меня съедает желание показать ему средний палец, но я сдерживаюсь. Все, что мне выдали в день прибытия, и так на мне. Плюс фото, принесенное адвокатом.
Я мечтаю о проклятом душе. Пусть даже он будет холодным. Я подмывался, как мог, тонкой струйкой воды в маленькой раковине над сортиром, но все равно воняю, и это меня бесит.
Мы проходим чертову кучу коридоров и решеток и, наконец, попадаем в отделанный железом верхний полуэтаж, набитый охранниками. Все смотрят вниз, на этаж с кучей парней в оранжевой одежде. А затем все взгляды падают на меня. Я отвожу глаза и стараюсь не замечать оскорбления, летящие снизу.
– Прощай, безопасная зона, добро пожаловать в тюрьму, Доу. Проходи давай, – бросает охранник мне в спину.
Он дополняет свои слова ударом дубинки по ребрам.
– Не умничай мне тут, немой! – горланит он.
Бросив на него злобный взгляд, я снова поворачиваюсь спиной под мнимые аплодисменты заключенных. Похоже, они бы с огромным удовольствием посмотрели, как меня взгреют. Я прохожу вперед, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь там, внизу. Кажется, все с таким же нетерпением ждут появления новенького, как я – сигарет. По всей видимости, это их единственное развлечение здесь.
После металлического мостика мы попадаем на очередной пост охраны, потом спускаемся по лестнице, пересекаем комнату с заключенными и попадаем в коридор с бронированными дверями. Очень быстро – слишком быстро – я оказываюсь у одной из них. Охранник стучит.
– Нильсен!
Проходят две долгих секунды. Затем ставни открываются, и я вижу старика. Первое, что бросается мне в глаза – это единственная татуировка у него на груди: гребаная свастика, висящая, словно кулон. Этим чернилам, должно быть, несколько веков!
– Кто этот сопляк? – спрашивает он, смотря на меня сверху вниз.
– Твоя новая игрушка. Входи, Немой.
