– Не надо отнекиваться. Каковы бы ни были причины, по которым ты оказался здесь, ты заслужил все, что с тобой происходит. По телику сказали, что ты изнасиловал девчонку из твоего лицея и один за одним избил парней, которые хотели ее защитить. И трое из четверых до сих пор в больнице, а один из них, похоже, останется прикованным к койке навсегда. Они даже фото раздевалки показали – настоящее побоище… Знаешь, что я об этом думаю? Насильники обычно так сильно не заморачиваются. Если уж на то пошло, ты мог просто развернуться и найти себе другую жертву. Так что либо ты совсем больной на голову, либо просто позволил своему сердцу разговаривать с помощью кулаков… То, что может сотворить влюбленный парень, просто невероятно, так ведь?
Я поднимаю взгляд. Он внимательно смотрит на меня, а потом улыбается. Черт, у него во рту осталась всего пара зубов, и те гнилые.
– Но на самом деле это все неважно. Ведь решать-то будет судья, – добавляет он.
Ясное дело… И я по уши в дерьме. Он смеется. И вдруг звучит звонок к ужину.
– О! Пора жрать! И вот тебе мой совет, малыш: в очереди вставай либо в начало, либо в конец, поближе к охранникам. Иначе рискуешь нарваться на какие-нибудь неприятности…
Я следую совету старика. Он оказался прав: охрана торчит только по краям очереди, пока та движется.
В столовой воняет дешевой фабричной едой, от этого запаха тянет блевать. Ничего не меняется, когда в моих руках оказывается поднос с чем-то напоминающим дымящуюся кашу. Она уже издалека-то издавала жуткую вонь, а когда подходишь ближе, пахнет еще хуже. После стряпни Энджи от такого блюда хочется бежать куда глаза глядят.
Я продвигаюсь вперед вместе со всеми, держа поднос в руке. Видимо, садиться можно куда угодно. Непохоже, чтобы охранники собирались заниматься рассадкой. Они наблюдают за всеми издалека с оружием на изготовку и не двигаются с места. Они – словно масса, которую равномерно распределили по четырем углам большой комнаты.
Очередь передо мной продвигается, а потом вдруг распадается, и все разбегаются, а я остаюсь совсем один. Весь широкий проход между столами открыт передо мной. Быстро оглядываясь, я пытаюсь проанализировать ситуацию.
Когда моя нога ступала в столовую лицея Статена, все оборачивались, перешептывались, а затем начинали посылать мне обворожительные улыбки. А моя львица в ярости ворчала и рычала, распугивая всех любопытных. В столовой нью-йоркской тюрьмы все совсем иначе. На этот раз рядом со мной нет львицы, которая могла бы меня защитить. Только эта жижа на подносе, от которой можно задохнуться, если проглотить ее слишком быстро.
Я встречаю один убийственный взгляд, затем второй, и в скором времени каждый буквально кричит мне своими глазами, что мне следует поискать себе место за другим столом. Огромный шкаф, сидящий по правую руку, даже успевает провести пальцем по горлу, пристально разглядывая меня. Мы смотрим друг на друга одну долгую секунду, и когда уже все взгляды оказываются прикованы ко мне, я опускаю глаза себе под ноги. В глубине зала я нахожу стол с двумя заключенными, сидящими в разных концах. Я ставлю поднос на стол и быстро падаю на лавку.
Я разглядываю лежащую передо мной жижу еще какое-то время, а затем поднимаю взгляд от подноса в надежде, что обо мне уже забыли. Я вижу самых разных мужиков, разных цветов кожи и вероисповеданий. Единственное, что их объединяет, – это максимально быстрое поглощение этой вонючей гадости. Я снова опускаю глаза в свою тарелку. Она немного остыла. Я вставляю в нее пластиковую вилку. Звук, который сопровождает это действие, такой же отвратительный, как и запах. Еще мгновение я колеблюсь, а затем звучит звонок, и один из охранников кричит:
– Семь минут!
– Ты не будешь? – бросает мне он.
– Когда ты по-настоящему проголодаешься, будет проще, кретин, – выдает он, протягивая руку и принимаясь за мою порцию.
– Построились!
Все вновь выстраиваются в очередь, чтобы выйти из столовой, и мне вдруг кажется, что время срывается с цепи. Я перестаю понимать, что происходит вокруг меня, не замечаю ругательств и ударов в плечо. Все, что я вижу, – это чертова камера, в которой меня запрут на всю ночь. Я улавливаю движение на стенном шкафу: зеркало, висящее на нем, посылает отражение страха, который мне раньше кое-как удавалось скрывать. Руки дрожат так сильно, что приходится сжать кулаки, лишь бы их унять, но легкие отказываются вдыхать воздух – и с этим я ничего не могу сделать.
Я смотрю на дверь, ведущую в мой личный ад. Время опять ускоряется, и вот я уже на пороге, но не могу войти.
– Давай, Немой, двигай!
