Из какого-то нездорового любопытства я быстро просматриваю каждую бумажку со словами «поддержки». Они все обвиняют Тига и называют его самым ужасным человеческим существом, которое только могла носить планета Земля.
Самое страшное написано на последнем листке:
– Смотри…
– Что она делает?
Я слышу и вижу их, но мне уже наплевать. Они ничего не знают о той ночи. Джейсон не герой, он насильник. От одной этой мысли меня тошнит. Я закрываю дверцу шкафчика и разворачиваюсь. Не могу здесь больше оставаться. Я чувствую каждый взгляд, обращенный на меня. Меня раздражают даже те, кто, ощущая себя не в своей тарелке, отводят глаза.
Звонок к уроку звучит как раз в тот момент, когда я уже пробираюсь к выходу. Из-за оживления в коридорах сложно идти быстро.
Я расталкиваю всех рюкзаком и локтями и наконец-то дохожу до дверей. Но слишком поздно: они уже закрыты. Поток учащихся рассасывается, а я остаюсь на месте, вспоминая, как Тиг впервые со мной заговорил. Этого я точно никогда не забуду. Это произошло прямо здесь у входных дверей. Он попросил меня их закрыть. Я тогда что-то прорычала ему в ответ, просто потому, что ощутила острый стыд за то, как глубоко меня тронул его надломленный голос, в котором можно было услышать гораздо больше, чем просто слова.
Закрыв глаза, я пытаюсь прийти в себя, проглатываю комок в горле и разворачиваюсь. Хватит молча терпеть все это и избегать любого события, которое может принести боль. Тиг заслуживает сильную девушку.
Я больше не буду бояться поднимать голову и смотреть вперед.
Бенито уже рассказывал мне об исправительной колонии для малолетних. Кажется, Дейв торчал там, пока его не забрали в армию. Там, наверное, еще хуже, чем в приюте. Они вроде как имеют право тебя избить, и у них есть шокеры. Надеюсь, этот гад наврал!
Я не смог рассказать об этом Солис по телефону, но я правда очень боюсь оказаться в этом чертовом месте в одиночестве. Я и так слышал, что она рыдает. Натали сказала, что очень меня любит и чтобы я не забывал звонить ей каждую неделю. Но я не буду. Потому что, если она каждый раз будет так плакать, я тоже не сдержусь.
– Садись.
Я подчиняюсь, даже не взглянув на придурка, который мне приказывает. Сегодня утром директор колонии вызвал меня в свой кабинет. И я не знаю зачем. Надзиратель, который меня сюда привел, сказал, мол, у них есть подарок к моему дню рождения. Я ответил, что не хочу его праздновать, на что тот рассмеялся и заявил, будто пошутил, ведь в этом месте никто не раздает подарков, только побои. Так хотелось его избить, но я слишком боюсь наказания.
Вчера у одного из парней моего возраста, рослого афроамериканца, случилась истерика, так они его избили. Прямо при нас. На ужине он так и не появился. Один малец сказал, что его увели к директору, а оттуда иногда не возвращаются.
– Как тебе известно, за тобой здесь наблюдает надзиратель. Твой вчера уволился, а новый приедет только через несколько недель, – объясняет директор, сидя напротив меня. – Так что мы переводим тебя этажом выше, туда, где есть свободное место среди тех, кому от пятнадцати до двадцати лет.
Что? Но там я буду самым младшим, мне всего четырнадцать. Да они меня растерзают. Я ерзаю на стуле. Может, мне сразу стоит попробовать сбежать? Или выпрыгнуть в окно?
– У тебя какие-то проблемы, Немой? – спрашивает директор.
Я пристально смотрю ему прямо в глаза и не двигаюсь. Если он хотел меня впечатлить, у него ничего не вышло. Копы Куинса обычно заставляют меня нервничать гораздо сильнее. По крайней мере, мне так кажется. Он осматривает татуировки на моей руке и хмурится, а затем опускает взгляд в свои бумаги.
– По мне, так ты выглядишь как настоящий сорвиголова. Так что на этаже с этими сумасшедшими с тобой вряд ли что-то случится. Все, на выход.
Надзиратель вытаскивает меня из-за стола. Я отбиваюсь, но он подталкивает меня к выходу.
– Не прикидывайся дурачком. Здесь тебе не колледж, мы не оставляем после уроков и не задаем домашку. Если ты ведешь себя как идиот, ты либо отрабатываешь сам, либо мы следим, чтобы ты отработал. Улавливаешь?
Я бы хотел на него наорать, но я молчу. Молчу с тех пор, как Солис попала в больницу. Не знаю, почему у меня не получается сказать или крикнуть, что я всех их ненавижу за то, что они держат меня за умственно отсталого. Но, похоже, Бенито был прав: тот факт, что я молчу, сводит их с ума. Я их бешу, тем лучше. Больше вообще никогда не буду разговаривать.
