Дон Абондио хотел скрыть досаду – нет, больше того – тревогу и огорчение, которое вызвало в нем это поручение или, вернее, приказание. Но было уже поздно. Чтобы не обнаружить гримасу неудовольствия, появившуюся на его физиономии, он низко склонил голову в знак повиновения и поднял ее лишь для того, чтобы отвесить другой глубокий поклон – Безыменному, заодно бросив на него жалобный взгляд, как бы говоривший: «Я в ваших руках, пощадите: parcere subjectis»[46].
Кардинал спросил его, есть ли у Лючии родственники.
– Из близких, с которыми она живет или могла бы жить, есть только мать, – ответил дон Абондио.
– А она у себя в деревне?
– Да, монсеньор.
– Так как бедная эта девушка, – продолжал Федериго, – не так-то скоро может быть водворена к себе домой, для нее будет большим утешением поскорее свидеться с матерью, а потому, если здешний синьор курато не вернется до моего ухода в церковь, прошу вас – передайте ему, чтобы он подыскал повозку, либо мула или лошадь и отправил толкового человека за этой женщиной, чтобы привезти ее сюда.
– А что, если поехать мне? – сказал дон Абондио.
– Нет-нет! Вас я просил уже о другом, – отвечал кардинал.
– Я имел в виду, – возразил дон Абондио, – подготовить несчастную мать. Она женщина очень чувствительная, и тут нужен человек, который ее знает, сумеет к ней подойти, а то как бы вместо добра не сделать ей худа.
– Вот для этого я и прошу вас предупредить синьора курато, чтобы он выбрал подходящего человека. Вы более нужны в другом месте, – ответил кардинал.
Ему хотелось прибавить: этой бедной девушке сейчас важнее всего увидеть в замке знакомое лицо, верного человека, после того как она столько часов томилась в такой страшной неизвестности относительно своего будущего. Но он поостерегся открыто высказать эти соображения в присутствии третьего лица. Все же кардиналу показалось странным, что дон Абондио не понял его с полуслова, что самому курато это не пришло в голову. Предложение же дона Абондио и его настойчивость показались кардиналу неуместными, и он сразу заподозрил, что тут что-то неладно. Взглянув в лицо дону Абондио, он без труда догадался, что тот боится поездки с этим страшным человеком, боится войти в его замок даже на несколько минут. Поэтому, желая окончательно рассеять подозрения дона Абондио и вместе с тем считая неудобным отводить в сторону курато и шушукаться с ним в присутствии третьего лица, его нового друга, Федериго решил, что лучше всего поступить так, как поступил бы он и без этого повода: поговорить самому с Безыменным. По его ответам дон Абондио окончательно поймет, что перед ним уже не тот человек, которого надо остерегаться.
Итак, кардинал подошел к Безыменному и с тем непринужденным и доверчивым видом, который бывает при новой и сильной привязанности, так же как и при давней дружбе, обратился к нему:
– Не подумайте, что с меня довольно на сегодня этого вашего посещения. Вы вернетесь, не правда ли, вместе с этим почтенным отцом церкви?
– Вернусь ли я? – отвечал Безыменный. – Да если бы вы прогнали меня, я, как нищий, упорно стоял бы у ваших дверей. Я должен говорить с вами, слышать, видеть вас! Вы мне необходимы!
Федериго взял Безыменного за руку, пожал ее и произнес:
– Сделайте одолжение – останьтесь отобедать с нами. Я буду ждать вас. А пока я пойду молиться и возносить хвалу Всевышнему вместе с народом, вы же идите собирать первые плоды милосердия.
Дон Абондио присутствовал при этих излияниях, подобно робкому мальчику, который видит, как при нем спокойно ласкают огромного злого пса с глазами, налитыми кровью, о котором все знают, что он кусается и наводит страх, – и в то же время слышит, как хозяин говорит, что его собачка – доброе животное, спокойное-преспокойное. Мальчик смотрит на хозяина и не возражает, но и не поддакивает, глядит на пса и не смеет приблизиться к нему из боязни, как бы это доброе животное не оскалило зубы, чтобы расправиться с ним, но вместе с тем не смеет отойти, чтобы его не сочли за труса; сам же думает про себя: «Эх, удрать бы поскорей домой».
Когда кардинал направился к двери, не выпуская руки Безыменного и ведя его за собой, ему снова попался на глаза бедняга дон Абондио, который остался стоять позади, уязвленный, недовольный, с надутой, помимо своего желания, физиономией. Подумав, что это недовольство могло быть вызвано ложной мыслью, что к нему отнеслись без должного внимания и словно забыли в дальнем углу, особенно по сравнению с тем, как тепло приняли и обласкали такого злодея, кардинал на ходу обернулся к курато и, остановившись на мгновение, сказал с приветливой улыбкой:
– Синьор курато, вы всегда со мной в доме Всеблагого Отца нашего, а этот… этот perierat et inventus est[47].
– О, я весьма счастлив! – сказал дон Абондио, отвешивая глубокий поклон обоим вместе.
