Архиепископ прошел вперед, толкнув дверь, которую снаружи немедленно распахнули двое служителей, стоявших по сторонам, и удивительная пара предстала перед любопытными взорами собравшегося в комнате духовенства. На обоих лицах были написаны разные, но одинаково глубокие переживания: признательная нежность, смиренная радость сквозили в благородном облике Федериго; на лице Безыменного – смятение, умиротворенное надеждой, незнакомая ему робость, раскаяние, сквозь которое, однако, проглядывала сила этой дикой и необузданной натуры. Впоследствии говорили, что некоторым из смотревших на них в ту минуту пришли в голову слова пророка Исайи:
Когда вошедшие были посредине комнаты, появившийся прислужник кардинала подошел к нему и сообщил, что приказания, переданные ему капелланом, выполнены: носилки и два мула уже готовы, остановка за женщиной, которую должен привести курато. Кардинал сказал прислужнику, что, как только приедет курато, пусть он немедленно переговорит с доном Абондио и что в дальнейшем следует поступать по распоряжению дона Абондио и Безыменного. Последнему он снова пожал на прощание руку со словами: «Так я вас жду!» – и, обернувшись, чтобы поклониться дону Абондио, направился прямо к церкви. Духовенство тронулось за ним не то гурьбой, не то вереницей. Товарищи по путешествию остались вдвоем в комнате.
Весь уйдя в себя, Безыменный в задумчивости с нетерпением ожидал минуты, когда он сможет избавить от страданий и вызволить из заключения свою Лючию, – «своей» она была для него теперь совсем в другом смысле, чем накануне. Лицо его выражало сдержанное волнение, но испуганному взору дона Абондио легко могло почудиться в нем и что-нибудь похуже. Курато украдкой поглядывал на Безыменного, ему очень хотелось завязать дружеский разговор. «Но что же мне сказать? – раздумывал он. – Сказать еще раз, что я, мол, очень рад? Рад, собственно, чему? Тому, что вы, дескать, были дьяволом до сих пор, а в конце концов решили стать порядочным человеком, как все другие? Нечего сказать, хороший комплимент! Э-хе-хе! Как ни крути, а из моих поздравлений ничего путного не выйдет. Да наконец, и правда ли это, что он стал порядочным человеком, – так, здорово живешь! Таких номеров на этом свете проделывают сколько угодно, и по самым различным поводам! Да и что я знаю, в конце концов? А ведь мне вот приходится ехать с ним! Да еще в этот ужасный замок! Ох, ну и дела! Ну и дела! Кто бы мог знать это нынче утром? Ну, если выкарабкаюсь благополучно, уж и задам же я синьоре Перпетуе. Ведь она, можно сказать, насильно погнала меня сюда, когда и нужды в этом никакой не было: все окрестные приходские курато, видите ли, собираются, даже дальние, и отставать от других, мол, не следует; и пошла и пошла – вот и впутала меня в этакое дело! Несчастный я! А все-таки нужно же что-нибудь сказать ему».
После долгих размышлений он решил, что неплохо было бы сказать примерно так: «Я никогда не смел надеяться, что буду иметь счастье находиться в столь почтенном обществе». И только он раскрыл было рот, как вошел прислужник с местным курато и, объявив, что женщина уже ждет в носилках, обратился к дону Абондио, чтобы узнать от него о других распоряжениях кардинала. Дон Абондио кое-как справился с этим, принимая во внимание расстроенное состояние его мыслей. Затем, подойдя к прислужнику поближе, он сказал:
– Вы уж дайте мне животное посмирнее, потому что, сказать по правде, ездок я плохой.
– Не бойтесь, – не без ехидства ответил прислужник, – это мул нашего писца, а он у нас человек ученый.
– Хорошо, – сказал дон Абондио и мысленно продолжал: «Дай Бог, чтобы все сошло благополучно».
Безыменный по первому зову торопливо бросился к выходу и тут только заметил, что дон Абондио остался позади. Он остановился, поджидая его, и, когда тот подошел, запыхавшись, готовый рассыпаться в извинениях, синьор с поклоном, вежливо и почтительно пропустил его вперед – обстоятельство, несколько утешившее перепуганного беднягу. Но, едва вступив во дворик, он увидел нечто такое, что вконец испортило ему это небольшое утешение: Безыменный направился в угол и, схватив свой карабин одной рукой за ствол, а другой за ремень, ловким движением, словно проделывая военное упражнение, перекинул его через плечо.
«Ох! – вздохнул дон Абондио. – И что только он собирается делать с этой проклятой штукой? Нечего сказать, хорошая власяница, хорошее бичевание для новообращенного! А ну как ему в голову придет какая-нибудь блажь! Ну и экспедиция!»
Если б Безыменный хотя бы отдаленно подозревал, какого рода мысли мелькали в голове его спутника, не знаю, что бы он сделал для его успокоения. Но он был за тысячу миль от подобного подозрения, а дон Абондио изо всех сил старался скрыть малейшее движение, которое могло бы разоблачить его затаенную мысль: «А я вашей милости не доверяю».
