Но когда кардинал стал настаивать, чтобы она объяснилась пояснее, Аньезе очутилась в затруднительном положении: ведь ей приходилось рассказывать историю, в которой она сыграла такую роль, что признаваться в ней, да еще такому лицу, не очень-то хотелось. Однако она нашла способ выйти из затруднения с помощью маленькой хитрости, а именно: она рассказала об условленном венчании, об отказе дона Абондио, не забыла упомянуть о его ссылке на «начальство», которую он пустил в ход (ну и Аньезе!), перескочила на покушение дона Родриго и как, получив предупреждение, им удалось бежать.
– Да, – прибавила она в заключение, – вырваться, чтобы снова попасть в ловушку. Если бы вместо этого синьор курато откровенно рассказал нам, как обстоит дело, и сразу обвенчал бедных моих молодых, мы бы тут же уехали тайком и спрятались в таком месте, что даже ветер ничего б не знал. А теперь столько времени потеряно, и вышло то, что вышло.
– Синьор курато мне за это ответит, – сказал кардинал.
– Нет-нет, синьор, – вдруг заговорила Аньезе. – Я ведь это не к тому говорила. Уж вы его не браните, все равно сделанного не вернешь. Да и толку никакого не будет, такой уж он человек: случись в другой раз, все равно сделает по-своему.
Но Лючия осталась недовольна тем, как была рассказана вся история, и прибавила:
– Мы тоже плохо поступили; видно, не было воли Божьей на то, чтобы дело наше кончилось благополучно.
– Но что же вы могли сделать плохого, милая моя девушка? – спросил Федериго.
Несмотря на то что мать украдкой бросала на нее красноречивые взгляды, Лючия рассказала всю историю с покушением, произведенным в доме дона Абондио, и закончила словами:
– Мы поступили плохо, и Бог наказал нас за это.
– Примите из рук его страдания, вами перенесенные, и не падайте духом, – сказал Федериго. – Ибо кому же радоваться и надеяться, как не тому, кто претерпел и все же готов обвинять себя самого?
Затем он спросил, где находится жених, и, услыхав от Аньезе (Лючия стояла молча, склонив голову и потупив глаза), что он бежал из родной страны, почувствовал и дал заметить свое удивление и неудовольствие; он выразил желание узнать причину его бегства.
Аньезе, как умела, рассказала то немногое, что знала про Ренцо.
– Я слышал об этом юноше, – сказал кардинал. – Но как же человек, замешанный в таких делах, мог считаться женихом такой девушки?
– Он был честным юношей, – сказала Лючия, густо покраснев, но твердым голосом.
– Тихий парень, даже чересчур, – прибавила Аньезе, – об этом вы можете спросить кого угодно, даже у синьора курато. Кто знает, какую путаницу, какие козни они там затеяли? Много ли надо, чтобы оклеветать бедного человека?
– К сожалению, это правда, – сказал кардинал, – во всяком случае, я справлюсь о нем. – И, узнав имя и фамилию юноши, он записал все в памятную книжку. Затем прибавил, что рассчитывает через несколько дней побывать в их деревне, что тогда Лючия безбоязненно может приехать туда, а он тем временем постарается приискать такое место, где бы она могла быть в полной безопасности до тех пор, пока все не наладится к лучшему.
После этого он обратился к хозяевам дома, которые тут же выступили вперед. Он еще раз выразил им свою благодарность, которую уже раньше передал через курато, и спросил их, согласны ли они на несколько дней приютить гостей, которых Бог послал им.
– О, разумеется, синьор, – ответила жена, причем ее голос и лицо были гораздо выразительнее этого сухого ответа, вызванного ее смущением.
Зато муж, упоенный присутствием столь высокого посетителя, горел желанием отличиться, раз уж выдался такой исключительный случай, и в волнении готовил подходящий цветистый ответ. Он наморщил лоб, отчаянно вращал глазами, сжал губы, напрягал все силы своего ума, искал, рылся в памяти и почувствовал, как у него в голове закружился целый рой разрозненных мыслей и недоговоренных слов, однако время не ждало: кардинал знаками уже дал понять, что это молчание истолковано им в определенном смысле. Тут уж бедняге пришлось открыть рот и произнести: «Представьте себе!» И больше у него так ничего и не вышло. Обстоятельство это не только в данный момент заставило его презирать себя, но и впоследствии тягостное воспоминание об этом немало портило ему удовольствие от выпавшей ему на долю великой чести. И всякий раз, когда он, возвращаясь к этому происшествию, мысленно переносился в ту обстановку, ему, как на зло, лезли в голову всевозможные слова, которые были бы во всяком случае лучше этого нелепого «Представьте себе!». Но, как гласит старинная пословица, «Задним умом все ямы полны».
Кардинал отбыл со словами: «Благословение Божие да будет над домом сим!»
