– Должно быть, раз повсюду так говорят. Все уверены, что он укрылся у бергамцев. Однако где, никто не знает. Сам же он до сих пор никакой весточки о себе не подает. Видно, не нашел еще оказии.
– Ах, если он в безопасности, хвала Всевышнему! – сказала Лючия и постаралась переменить разговор; но он был тут же прерван, и самым неожиданным образом, появлением самого кардинала-архиепископа.
Вернувшись из церкви, где мы его оставили, и узнав от Безыменного о прибытии Лючии, целой и невредимой, Федериго повел его к столу, усадил рядом, по правую руку, посреди целого сонма священников, которые с жадным любопытством разглядывали этого человека, теперь такого кроткого, но совсем не бессильного, такого смиренного, но не униженного, и сравнивали его с тем представлением, какое давно уже сложилось у всех об этой личности.
По окончании трапезы кардинал и его гость удалились. После беседы, гораздо более продолжительной, чем первая, Безыменный отправился к себе в замок все на том же муле, что и утром. А кардинал приказал позвать курато и объявил ему, что хочет, чтобы его отвели в дом, где нашла приют Лючия.
– О, не извольте беспокоиться, монсеньор, – отвечал курато, – я сейчас же пошлю сказать, чтобы они пришли сюда, и девушка, и мать, если она уже приехала, и хозяин, если угодно монсеньору, – словом, все, кого только пожелает ваша милость.
– Я сам хочу навестить их, – возразил Федериго.
– Вашей милости не следует беспокоиться, я сейчас же пошлю за ними, это дело одной минуты, – настаивал недогадливый курато (впрочем, человек добрый), никак не понимая, что кардинал этим посещением хотел одновременно оказать честь несчастной невинной девушке, гостеприимным хозяевам, а в то же время и своему приходскому священнику. Но так как архиепископ повторил свое пожелание, подчиненному оставалось только поклониться и выйти.
Когда эти оба лица показались на улице, все прохожие бросились к ним, и через несколько минут со всех сторон посыпались люди: кто мог, шел рядом с ними, другие беспорядочно следовали позади. Курато пытался было уговаривать: «Да отойдите же назад, пропустите, да ну, ну же» Федериго говорил: «Оставьте их» – и шел вперед, то поднимая руку и благословляя народ, то опуская ее, чтобы приласкать ребятишек, вертевшихся под ногами.
Так добрались они до дома и вошли туда – толпа, сгрудившись, осталась снаружи. В толпе оказался и портной, который шел позади вместе с другими, вытаращив глаза и разинув рот, не понимая, куда же, собственно, идут. Увидев неожиданно для себя – куда, он стал пробиваться вперед. Можете себе представить, с каким шумом он это делал, то и дело покрикивая: «Дайте же пройти, кому полагается», и наконец вошел в дом.
Аньезе и Лючия слышали на улице все возраставший гул. Пока они раздумывали, что бы это означало, дверь распахнулась и показался одетый в пурпур кардинал в сопровождении приходского курато.
– Это она? – спросил он своего спутника и на его утвердительный кивок направился к Лючии, которая стояла вместе с матерью.
Обе женщины замерли на месте и молчали от растерянности и смущения. Но звук этого голоса, вид, обращение, а больше всего слова Федериго сразу придали им смелости.
– Бедняжка моя, – начал кардинал, – Богу угодно было подвергнуть вас тяжкому испытанию, но Он показал, что не отвел от вас очей своих, не забыл вас. Он даровал вам спасение и через вас содеял великое дело: явил свое великое милосердие одному, а заодно принес облегчение и многим другим.
Тут появилась в комнате и хозяйка, которая на шум тоже выглянула в окошко и, увидав, кто входит к ней в дом, бегом спустилась по лестнице, наскоро принарядившись. Почти одновременно из другой двери появился портной. Увидя, что разговор уже завязался, они отошли в уголок, где и остались в почтительном ожидании.
Кардинал им вежливо поклонился, продолжая разговаривать с женщинами, чередуя слова утешения с вопросами, стараясь из ответов уловить, как лучше помочь тем, кто так много выстрадал.
– Хорошо бы, все священники были вот такими, как ваша милость, чтобы они немного держали сторону бедняков, а не помогали бы их обманывать, лишь бы от них отделаться, – сказала Аньезе, ободренная простым и приветливым обращением Федериго и рассерженная мыслью, что синьор дон Абондио, всегда жертвовавший другими, вдобавок еще стремился отнять у них единственное маленькое утешение – возможность пожаловаться лицу, стоявшему выше его, когда по редкой случайности вышла такая оказия.
– Да вы не стесняйтесь, говорите все, что думаете, – сказал кардинал, – говорите же!
– Я хочу сказать, что, если бы наш синьор курато исполнил свой долг, все дело повернулось бы по-другому.
