Под вечер Ренцо прибыл в Сесто. Ливень, казалось, и не собирался переставать. Однако, чувствуя себя бодрее, чем когда-либо, Ренцо, промокший до нитки, зная, как трудно найти приют, да еще в таком виде, не стал даже и думать о ночлеге. Единственно, что его беспокоило, – это разыгравшийся аппетит, ибо его радостное настроение помогло бы ему легко переварить не только скудный суп, предложенный капуцином. Он поглядел по сторонам, не найдется ли где поблизости пекарни, и нашел ее. При посредстве щипцов и всех прочих церемоний он получил два хлеба, сунул один в карман, другой в рот, и – марш вперед.
Когда он проходил через Монцу, уже спустилась ночь. Все же ему удалось найти ворота, которые вывели его на верную дорогу. По правде говоря, это было уже большим достижением, ибо можете себе вообразить, какова была эта дорога и во что она превращалась в такие минуты. Проложенную между двумя откосами (как все тамошние дороги, о чем мы, должно быть, уже говорили в другом месте), наподобие речного ложа, ее теперь можно было назвать не рекой, а настоящей сточной канавой. На каждом шагу попадались такие колдобины, что с большим трудом удавалось вытащить оттуда ноги, не говоря уже о башмаках. Но Ренцо справлялся с этим по мере своих сил, не выражая нетерпения, без брани и досады, рассуждая, что всякий шаг, чего бы он ни стоил, ведет его вперед, и что ливень когда-нибудь да прекратится, и что в свое время наступит же день, и что путь, который он между тем совершает, будет тогда уже пройден.
Скажу также, что он думал об этом лишь тогда, когда уже был не в состоянии думать о чем-либо другом. Это было своего рода развлечением, ибо мысль его, напряженно работая, стремилась припомнить события минувших печальных лет, ведь позади было столько всяких затруднений, столько помех, столько минут, когда он готов был уже оставить всякую надежду и считать все потерянным. И в противовес этому – мечты о совсем ином будущем: встреча с Лючией, свадьба, устройство хозяйства, обоюдные рассказы о минувших превратностях и вся их дальнейшая жизнь.
Как он выходил из положения, когда перед ним оказывалось две дороги? То ли некоторое знание местности да слабый сумеречный свет помогали ему все время держаться правильной дороги, то ли он угадывал ее наудачу – не сумею сказать вам. Сам он, обычно рассказывавший свою историю с большими подробностями и даже несколько длинновато (что заставляет предполагать, что наш аноним слышал ее из его собственных уст и неоднократно), сам он, доходя до этого места, говорил, что об этой ночи он вспоминает словно сквозь сон. Как бы там ни было, к концу этой ночи он очутился на берегу Адды.
С неба лило не переставая, но в какой-то момент ливень перешел в дождь, а потом стал моросить мелкий-премелкий, тихий и ровный дождичек. Высокие поредевшие облака застилали все небо сплошным, но легким и прозрачным покровом, и сумеречный рассвет позволил Ренцо разглядеть окрестности. Там была его деревня, и то, что он почувствовал при виде ее, не поддается описанию. Могу сказать лишь, что все эти горы, эта близость Резегоне, вся территория Лекко – все это стало для него бесконечно дорогим и близким. Взглянул он и на самого себя и убедился в несколько странном своем виде. Говоря по правде, он уже по своему самочувствию догадывался, как он должен сейчас выглядеть: вся одежда пришла в негодность и прилипла к телу; с головы по всему телу текли сплошные потоки, как из водосточной трубы; от пояса до подошв было какое-то грязное месиво, а те места, где его не было, можно было, пожалуй, принять за комья и брызги грязи. И если бы он мог увидеть себя в зеркало во весь рост, с размокшими и обвисшими полями шляпы, с упавшими на лицо и прилипшими к нему волосами, то он показался бы самому себе еще смехотворнее. Что же касается усталости, может статься, она и была, но он ее не чувствовал, а утренняя прохлада после свежей ночи и дождевой ванны лишь подбодряла его и усиливала охоту идти быстрее.
Вот он в Пескате; идет последнюю часть пути вдоль берега Адды, бросая грустный взгляд на Пескаренико; переходит через мост; дорогами и полями быстро добирается до дома своего гостеприимного друга. Тот только что проснулся и, стоя в дверях, смотрел, какова погода. Он поднял глаза на эту промокшую до нитки, сплошь забрызганную грязью фигуру, – скажем прямо, на этого замарашку, в то же время такого оживленного и неунывающего: в жизни своей не встречал он человека более невзрачного и более счастливого.
– Эге, – сказал он, – ты уже здесь? В такую-то погоду? Ну, как дела?
– Она жива, – воскликнул Ренцо, – жива!
– Здорова?
– Выздоровела, что гораздо лучше. Всю жизнь буду благодарить за это Господа и Мадонну. Но и дела же, страшные дела! Я потом тебе все расскажу.
– Ну и вид же у тебя!
– Что, разве хорош?
– Пожалуй, если выжать воду с твоей верхней половины, можно вымыть всю нижнюю. Но погоди-ка, погоди, я тебе сейчас разведу огонь.
– Что ж, я не прочь. Знаешь, где меня прихватило? У самых ворот лазарета. Пустяки! У погоды свое дело, а у меня – свое.
