Однако Ренцо обуревало страстное желание идти, и у него не было никакой охоты оставаться дольше в подобном месте, когда этим даже нельзя было воспользоваться, чтобы видеться с Лючией и хоть немного побыть с добрым монахом. Что же касается часа и погоды, то для него в эту минуту, можно сказать, все было совершенно безразлично: день и ночь, солнце и дождь, зефир и трамонтана. Итак, он поблагодарил падре Кристофоро, сказав, что хочет как можно скорее отправиться разыскивать Аньезе.
Когда они были на главной аллее, монах пожал ему руку и сказал:
– Если ты, Бог даст, отыщешь нашу добрую Аньезе, передай ей привет и от меня – и ей, и всем тем, кто остался в живых и помнит фра Кристофоро. Пусть молятся за него. Да поможет тебе Господь и да благословит он тебя навеки!
– Дорогой падре!.. Мы еще увидимся? Увидимся ведь?
– Там, наверху, надеюсь.
И с этими словами он расстался с Ренцо, который остался стоять и долго глядел ему вслед, пока не потерял из виду, потом торопливо направился к воротам, в последний раз бросая по сторонам взгляд, полный сострадания к этой юдоли скорби. Вокруг заметно было какое-то необычайное движение: бегали монатти, переносили какие-то вещи, пристраивали навесы у бараков, выздоравливающие тащились туда же и под портики, готовясь укрыться от приближающейся бури.
В самом деле, едва Ренцо переступил порог лазарета и повернул направо, чтобы отыскать тропинку, которая утром привела его к городским стенам, как начали падать редкие капли дождя, крупные и стремительные; ударяясь о белую сухую дорогу, они отскакивали от нее, подымая легкую пыль; через минуту они посыпались чаще, и не успел Ренцо выйти на тропинку, уже лило как из ведра. Ренцо, вместо того чтобы беспокоиться, полоскался в этих потоках, наслаждался этой внезапной свежестью, этим шумом, этим шелестом травы и листьев, дрожащих, блестящих от капелек воды, вновь зазеленевших: он дышал полной грудью, и в этом переломе погоды он свободнее и живее почувствовал тот перелом, который произошел и в его собственной судьбе.
Но насколько же ярче и полнее было бы это ощущение, если б Ренцо мог угадать то, что случилось несколько дней спустя: ведь этот ливень унес с собою и заразу. После него лазарет если не смог вернуть к жизни всех в нем находившихся, то все же перестал поглощать новых. Через неделю снова открылись двери домов и лавок, о карантине почти перестали говорить, а от чумы только и осталось, что мелкие следы там и сям – охвостье, которое всегда остается на некоторое время после такого бедствия.
Итак, наш путник шел весело, не задумываясь, где, когда и как устроиться на ночлег и нужен ли он ему вообще, – до того он спешил вперед, стремясь поскорее добраться до родной деревни, найти там с кем поговорить, кому все рассказать, а главное – побыстрее отправиться в Пастуро, чтобы разыскать там Аньезе. Он шел, совершенно потеряв голову от событий этого дня. Но над всеми этими горестями, ужасами и опасностями все время парила одна радостная мысль: «Я нашел ее; она здорова; она моя!» И тогда он принимался скакать, так что брызги летели от него во все стороны, как от пуделя, вылезшего из воды; иногда он довольствовался легким потиранием рук – и шел дальше еще веселее прежнего. Глядя на дорогу, он, так сказать, подбирал те мысли, которые оставил здесь накануне утром, когда направлялся в Милан, и с особенным удовольствием как раз те из них, которые он тогда старался отогнать от себя: сомнения, трудности, как найти ее, а если найдешь, то жива ли она среди такого множества мертвых и умирающих! «И я нашел ее живой!» – заключал он.
Мысленно он переносился к самым страшным минутам этого дня, представлял себя с дверным молотком в руках: там ли она, или нет? И этот неутешительный ответ; и не успел он еще все понять, как вдруг навалилась эта бешеная свора сумасшедших негодяев. А потом лазарет, целое море, и там он захотел найти ее! И нашел! Он вернулся к тому мгновению, когда закончилось шествие выздоравливающих; что это был за момент! Какое горе, когда и там ее не оказалось. А теперь ему все равно. А это женское отделение! И там, за этим шалашом, когда он совершенно этого не ожидал, он вдруг услышал этот голос, ее голос! И потом – увидел ее, увидел на ногах! Ну а дальше? Ведь оставался еще этот неразвязанный узел обета, затянутый туже, чем когда-либо. Теперь развязан и он. И эта ненависть к дону Родриго, эта вечная злоба, которая обостряла всякое горе и отравляла все радости, – исчезла и она. Так что трудно было вообразить себе более живую радость, не будь неуверенности в судьбе Аньезе, печального предчувствия относительно падре Кристофоро и, наконец, сознания, что чума еще в самом разгаре.
