Самой первой заботой Аньезе было приготовить в своем бедном домике самое приличное помещение, какое только возможно, для этой доброй души. Потом она отправилась искать шелк для размотки и стала коротать время за привычной работой.
В свою очередь, и Ренцо не проводил в безделье эти дни, и без того такие длинные. К счастью, он знал два ремесла, – и теперь он опять взялся за сельские работы. Отчасти юноша помогал своему хозяину, которому очень повезло, что в такие горячие денечки к его услугам оказалась рабочая сила, да еще такая умелая; отчасти он обрабатывал, а вернее сказать, заново возделывал огородик для Аньезе, совершенно запущенный в ее отсутствие. Что касается его собственного участка, то он совсем им не занимался, говоря, что этот парик слишком растрепанный и что мало двух рук, чтобы привести его в порядок. Он не ступал в него ногой, так же как и в дом: ему было тяжело видеть все это опустошение и он уже твердо решил отделаться от своего участка и дома за какую угодно цену и на новой родине пустить в оборот все, что удастся выручить от этой продажи.
Если оставшиеся в живых были друг для друга словно воскресшие из мертвых, то Ренцо для жителей своей деревни воскрес, так сказать, дважды: все радушно принимали и поздравляли его, каждому хотелось услышать его историю от него самого. Вы, пожалуй, спросите: а как же приказ об аресте? Да очень просто: Ренцо почти совсем забыл о нем, считая, что те, кто мог бы привести его в исполнение, вовсе о нем и не думали, – и он не ошибался. И проистекало это не только от чумы, которая похоронила многое, но и вообще в те времена (как можно было это видеть в разных местах настоящей истории) было обычным явлением, что декреты, как общего характера, так и частного, направленные против отдельных лиц, часто оставались без результата, раз в первый момент они не оказывали никакого действия, – разумеется, в том случае, если дело шло не о какой-нибудь чисто личной вражде власть имущего, которая сообщала декретам жизненность и силу, – совсем как ружейные пули, которые, раз они не попали по назначению, валяются на земле, никому не причиняя ущерба, – неизбежное следствие большой легкости, с которой сыпались эти самые декреты. Человеческая энергия имеет свой предел: чрезмерное усердие в отдаче приказаний не оставляло времени для их выполнения. Что идет на рукава, уж не может пойти на ластовицы.
Тому, кто захотел бы узнать также, какие в эту пору ожидания сложились у Ренцо отношения с доном Абондио, мне придется сказать, что оба сторонились друг друга: дон Абондио – боясь, как бы не заговорили опять о венчании, при одной мысли о котором перед его глазами вставал с одной стороны дон Родриго со своими брави, с другой – кардинал со своими увещаниями; Ренцо – потому что решил ничего не говорить ему до самого заключения брака, не желая давать дону Абондио повод раньше времени фыркать и придумывать, чего доброго, какие-либо новые трудности, а также усложнять дело ненужной болтовней. Дон Абондио без умолку тараторил с Аньезе. «Как вы полагаете, скоро она прибудет?» – спрашивал один. «Надеюсь, скоро», – отвечала другая. И нередко тот, кто отвечал, минутой спустя сам задавал тот же вопрос. Такими и подобными хитроумными разговорами они умудрялись коротать время, которое казалось им все бесконечнее, по мере того как оно с каждым днем убывало.
Читателя же мы все это время заставим пройти в одно мгновение, – мы расскажем вкратце, что через несколько дней после посещения лазарета Ренцо Лючия вышла оттуда вместе с доброй вдовой, и так как был объявлен всеобщий карантин, то они и отбыли его вместе, сидя взаперти в доме вдовы. Часть времени была затрачена на изготовление приданого Лючии, за которое, предварительно немного поцеремонившись, принялась и она сама. По окончании карантина вдова оставила лавку и дом на хранение все тому же брату-комиссару. Потом начались приготовления к путешествию. Тут мы сразу могли бы прибавить: отбыли, приехали и все, что последовало дальше. Но при всем нашем желании идти в ногу с нетерпеливым читателем следует отметить три обстоятельства, относящиеся к этому промежутку времени, которые мы не хотели бы обойти молчанием, и касательно хотя бы двух из них, нам кажется, читатель подумает, что мы поступили бы дурно, умолчав о них.
