Первое – это то, что, когда Лючия стала снова рассказывать вдове о своих злоключениях, уже более подробно и последовательно, чем она была в состоянии это сделать в порыве своего первого признания, и поведала более определенно о той синьоре, которая приютила ее в монастыре в Монце, она узнала от вдовы такие вещи, которые послужили ей ключом для раскрытия многих тайн и вместе с тем наполнили душу девушки скорбным изумлением и ужасом. Она узнала от вдовы, что несчастная, заподозренная в страшных злодеяниях, была переведена по приказанию кардинала в один из миланских монастырей; что там она долго неистовствовала и отпиралась, но наконец раскаялась, признала себя виновной и что теперешняя ее жизнь стала добровольной пыткой, столь жестокой, что придумать такое – немыслимо, разве только совсем лишить ее жизни. Кто пожелал бы несколько более подробно ознакомиться с этой печальной историей, тот найдет ее в той книге и в том месте, которое мы уже приводили выше, по поводу той же самой особы[74].
Второе обстоятельство – это то, что Лючия, расспрашивая о падре Кристофоро всех капуцинов, которых могла видеть в лазарете, узнала, скорее с прискорбием, чем с изумлением, что он умер от чумы.
Наконец, прежде чем уехать, Лючия захотела узнать что-нибудь о своих прежних покровителях и, как она говорила, выполнить свой долг по отношению к ним, если кто-нибудь из них еще остался в живых. Вдова проводила ее в дом, где им сообщили, что оба они отправились к праотцам. Относительно донны Прасседе, если сказано, что она умерла, значит этим все сказано; что же касается дона Ферранте, то, имея в виду, что он был человеком ученым, наш аноним счел нужным распространиться побольше; и мы, на свой риск и страх, перепишем почти все, что он написал по этому поводу.
Итак, он сообщает, что, как только заговорили о чуме, дон Ферранте стал одним из самых рьяных ее отрицателей и что он до самого конца стойко поддерживал это мнение, но не шумными заявлениями, как народ, а рассуждениями, которым никто не сможет отказать по крайней мере в логической связи.
– In rerum natura[75], – говорил он, – существует лишь два рода вещей: субстанции и акциденции, и если я докажу, что зараза не может быть ни тем, ни другим, то тем самым я докажу, что ее не существует вообще, что она – химера. Итак, приступаю. Субстанции бывают либо духовные, либо материальные. Чтобы зараза была субстанцией духовной – это такая бессмыслица, которую никто не станет доказывать, поэтому не стоит и говорить об этом. Субстанции материальные бывают либо простыми, либо сложными. Простой субстанцией зараза не является, и это можно доказать в четырех словах: она не есть субстанция воздушная, ибо, будь она таковой, она, вместо того чтобы передаваться от одного тела к другому, сразу бы отлетела к своей сфере; она не водная субстанция, ибо тогда она могла бы сама орошать и высушиваться ветрами; она не огненная, ибо тогда она обжигала бы; и не земная, ибо в этом случае она была бы видима. Но она не есть и сложная субстанция, ибо тогда она, во всяком случае, должна была бы быть ощутимой и для глаза, и для осязания. А кто же видел эту заразу? Кто к ней прикасался? Остается рассмотреть, может ли она быть акциденцией. Чем дальше, тем хуже. Синьоры доктора утверждают, что она передается от одного тела к другому: ведь это их козырь, это – предлог для всех их глупейших предписаний. Теперь, принимая заразу за акциденцию, пришлось бы допустить, что она – акциденция передаваемая, два слова, не совместимые между собой: во всей философии нет ничего яснее и отчетливее положения, что акциденция не может переходить с одного предмета на другой. Если же они, для избежания этой Сциллы, оказываются перед необходимостью говорить, что зараза есть акциденция производная, то они попадают к Харибде, ибо если она производная, то, следовательно, она не передается, не распространяется, как они болтают. Установив эти принципы, какой же смысл приходить и рассказывать нам про кровоподтеки, сыпи, карбункулы?..
– Все это чепуха, – выпалил кто-то из его собеседников.
– Не скажите, – возразил дон Ферранте, – я этого не говорю: наука остается наукой, нужно только уметь применять ее. Кровоподтеки, сыпи, карбункулы, воспаления околоушных желез, багровые бубоны, черные фурункулы – все это очень почтенные слова, которые имеют свое ясное и точное значение, но я говорю, что они не имеют никакого отношения к вопросу. Кто же отрицает, что такие вещи могут быть и что они даже бывают? Все дело в том, чтобы знать их происхождение.
