Хольм повел плечами, сбрасывая напряжение, немного потоптался. Свободная рубашка, заправленная в штаны, движений не стесняла, обувь тоже была удобная. Для драки — самое то. Он обвел взглядом оборотней, собравшихся вокруг — их было столько, что никакого просвета не осталось, сплошная стена. Вперед пробился Тайвор, которому неохотно, но все-таки дали место. А седой Кот-наставник единственный стоял в относительной свободе, и легко было догадаться, что за честностью поединка станет следить именно он.
— Ножи на землю! — громко сказал седой. — Бьетесь, пока кто-то не ляжет так, что не сможет встать. Упавшего ногами не бить, на остальное запретов нет.
«Сурово, — оценил Хольм. — Так и до смерти забить противника можно. Ну что ж, никто не обещал, что будет легко».
Он шагнул вправо, и Кот отзеркалил его шаг, двинувшись в другую сторону. И еще раз. И еще… Они шли по кругу, приглядываясь друг к другу, ловя каждое движение, вдох, взгляд…
— Ну и кто теперь бегает? — улыбнулся Хольм, и Корин не выдержал.
Рванулся к нему, выбросив руку в едином слитном движении вперед.
Хольм уклонился и тут же двинул ему в ответ, но теперь уже Кот отбил летящий ему в лицо кулак, подставив предплечье. И снова они двинулись по кругу, уже не замечая ничего, кроме глаз соперника, по которым опытный боец читает движения наперед.
Шаг, другой, третий… Корин опять ударил первым. Хольм увел его удар, но не жестким блоком, как до этого Кот, а мягко. Подставлять под кулаки руки — их скоро отобьют, потеряешь в скорости и силе. Корин же рвался в атаку, чувствуя, что зрители не на его стороне, из толпы начали сыпаться подбадривания Хольму.
— А ну пасти захлопнули! — прикрикнул седой Кот. — Бой болтовни не любит!
«Это да, — согласился Хольм. — До драки можно сколько угодно чесать языком, выводя противника из себя, но как только началось — береги дыхание и внимание».
Он замер на месте, больше не сдвигаясь ни на шаг, но продолжал слегка переминаться с ноги на ногу, держа тело мягким, расслабленным. И когда Корин пошел в очередную атаку, провалившись вперед, Хольм увернулся и стремительно пробил ему с правой — в грудь, а с левой — по челюсти.
Кот пошатнулся — и поплыл. Глаза помутнели, он судорожно отступил назад, ожидая удара, и Хольм его не разочаровал. Но вместо кулака приложил раскрытой ладонью по уху, так что Корин, споткнувшись, полетел на землю.
Рыси вокруг взорвались возгласами. Седой принялся размеренно считать:
— Один… два… три…
У Волков поверженный противник должен был встать до тринадцатого счета, а как здесь обстояло дело, Хольм не знал, но Корин, втянув воздух, поднялся. Чуть согнулся, прикрывая кулаками лицо, и опять попер вперед. И снова через несколько мгновений полетел на землю.
— Один… три… четыре…
На пятый раз Кот встал. Хольм дал ему ударить, легко поймал руку за запястье и с разворота отправил носом в землю.
— Три… четыре… шесть…
Корин поднялся на седьмой счет. Он вставал еще трижды, и каждый раз Хольм лепил ему тяжелые мощные оплеухи, от которых в глазах у Кота темнело — Хольм это точно знал по собственному дружинному опыту! — в ушах звенело, а ноги предательски подгибались. Вставал и отчаянно бросался в бой, уже понимая, что проиграл, но не желая лечь и тем самым сдаться.
«Упорный, — с удовольствием признал Хольм. — Дурак, но отчаянный и упрямый. Учили его неплохо, но вряд ли кто-то занимался с парнем нарочно. С чего бы? Не светлейший, обычный дружинник. Так что гоняли как всех. И никто не ставил ему удары именно с левой руки, а она у Кота чуть длиннее… Никто не учил его, что делать, если задыхаешься, а рот уже заливает кровь из разбитого носа. Но он держится и пытается бить в ответ. Хорош… Потому и жалко, если насквозь прогнил. А чтобы это понять, надо вывернуть ему душу наизнанку, не просто морду набить…»
Он сбил Кота с ног в очередной раз и подождал. Корин с трудом привстал на колено, замер, не вставая, пытаясь отдышаться. Хольм поймал неодобрительно-брезгливый взгляд седого, тот явно считал, что чужак играет с противником, как кошка с мышью, издевается над побежденным ради глумливого мстительного удовольствия от победы. Но считал, куда ему было деваться?
— Семь… Восемь… Десять…
На десятом счете Корин начал подниматься. И каждому дружиннику, даже сопливому мальчишке, что мел площадку, было понятно, что встает он последний раз.
— Одиннадцать…
Корин оперся на вторую ногу, но его шатало, дыхание со свистом вырывалось из окровавленного рта.
— Двенадцать…
Кот поднялся и встал напротив Хольма, глядя с безнадежной отчаянной гордостью. Толпа притихла, ожидая конца поединка. Никто больше не шептался, и десятки взглядов пронизывали Хольма насквозь. Осуждающих и жадных, злых и восхищенных. Разве что равнодушных не было, за это он мог бы поручиться.
— Бейтесь! — крикнул седой, дернув углом рта, словно ему свело лицо судорогой.
