– Да? – спросил я сонным голосом в трубку и попытался сесть, но ноги настолько замерзли, что не хотели слушаться.
– Виктор! Где ты? Как ты? Почему не дома? Почему ты молчишь? Где ты? Виктор, не молчи! Где ты?
Мама не переставала задавать подряд одни и те же вопросы. В ее голосе чувствовалась необъятная тревога. Видимо, проходя мимо моей комнаты в туалет, увидела пустую кровать и обыскала каждый уголок в поисках меня, но, не найдя, подняла тревогу. Может боялась, что я покончу с собой? Не знаю. Мы никогда этого не обсуждали. Мне и не хотелось, собственно, потому что мыслей о суициде у меня никогда не возникало, да и таких тяжелых тем я всегда старался избегать в общении с родными. Я всегда считал, что счеты с жизнью, скорее всего, одно из самых сложных решений, которое может принять человек. Уверен, все самоубийцы, независимо от того, верующие они или нет, перед тем как испустить последний вздох, задаются вопросом: «А что меня ждет после?». Именно неизвестность и осложняет им выбор. Но независимо от сложности этого выбора, по сути, счеты с жизнью – самая что ни на есть трусость. Да-да, элементарный побег от проблем, которые в большинстве случаев даже не претендуют на звание «проблемы»: девушка бросила, с учебой не задалось, родители не понимают. Велика потеря!
– Мам, все в порядке, просто решил прогуляться, – соврал я, когда она перестала панически сыпать однотипными вопросами.
– Возвращайся, сынок, сделаю горячий чай. Замерз, наверное? – по-видимому, она пыталась заманить меня домой.
– Хорошо, через минут двадцать буду, – успокоил я ее.
Дорога назад тем же путем показалась мне более короткой, чем я ее запомнил с прошедшего вечера, когда шел в парк. Может, потому что я быстро переставлял окоченевшими ногами, чтобы скорее попасть домой. С каждым шагом я вдыхал свежий утренний холодный воздух, вместе с которым время от времени чувствовался запах елей, растущих повсюду. Еловые рощицы были рассыпаны по всему нашему городу. Их можно было встретить, куда бы вы ни пошли, и они всегда источали свой приятный аромат, благодаря которому создавалась некая атмосфера нахождения в лесу. По крайней мере, именно такое ощущение у меня возникало, когда я чувствовал запах хвои.
– Наконец-то! – мама обняла меня, когда дверь за мной захлопнулась.
Я почувствовал, как приятное тепло разлилось по всему телу, и холод начал потихоньку отступать. Брат все еще спал, а отец с матерью уже час как, обеспокоенные, не находили себе места. С моим возвращением их напряжение, к счастью, сошло на нет.
Как я и думал, после звонка мама принялась готовить мне шикарный завтрак, чтобы я почувствовал себя нужным и любимым. Но я и без королевских застолий знал об этом. Просто ей было жизненно необходимо это наглядно продемонстрировать. Она приготовила крепкий чай с лимоном, открыла новую упаковку моего любимого печенья с шоколадной глазурью, хотя старая пачка практически не была тронута, и меня ждал горячий омлет с зеленью, колбасками и беконом. Действительно шикарно. Обычно по утрам я и половины этого всего не ел, вечно спеша куда-то или просто от лени приготовить мало-мальски сносный завтрак.
– Вкусно? – спросила мама, когда я принялся за еду.
– Очень. Спасибо, мам, – отозвался я, проглотив кусок омлета и полоску поджаренного бекона.
После плотного завтрака я ненадолго отошел в свою комнату и начала названивать в больницу. Линия то и дело была занята в течение десяти или пятнадцати минут.
«Неужели в нашем маленьком городе больница забита настолько, что родственники больных штурмуют телефонную линию?» – подумал я.
Наконец, после тринадцати-пятнадцати неудачных попыток в телефонной трубке пошли гудки. После нескольких секунд ожидания приятный женский голос поприветствовал меня. Я тут же поинтересовался состоянием Ника и Эммы, но получил вполне ожидаемый ответ, что можно сообщать новости только родственникам. Меня это жутко взбесило, захотелось швырнуть телефон об стену, чтоб он разбился к чертовой матери. Взяв себя в руки, я соврал медсестре, с которой говорил, что являюсь братом Ника, на что она попросила подождать минуту.
– Пойдешь на занятия сегодня? – спросил отец, когда я вернулся на кухню.
– Не-а, нет настроения.
– Звонил в больницу? – спросил он с печеньем во рту.
Злосчастный ком снова подступил к горлу.
– Да, Ник еще не очнулся, говорят состояние тяжелое.
– Мне жаль, родной, – тихо произнесла мама и погладила по плечу. – А как они тебе сообщили? Ты же не родственник.
– Сказал, что я его брат.
Мама лишь кивнула, мол, понятно.
Внезапно я вспомнил о Гвозде. Надо было ему сообщить о случившемся. Но как? Меня уже порядком тошнило от серьезных разговоров.
– Поеду, в баре посижу, – выдохнул я.
– Не напивайся только, сынок. Пожалуйста.
– Конечно, мам.
С этими словами я поцеловал ее и, даже не переодевшись, взял ключи от «Гэтсби» и поехал.
