Я заплакала и посмотрела на Лотти, смущённая сверх всякой причины. Она тоже плакала.
Почему она похожа на солнышко в человеческом обличье, даже когда плачет?
– Я люблю тебя, – прошептала я.
Слова смешались с жирными, солёными слезами, скатывающимися с губ, прежде чем я смогла их остановить, и это казалось таким уязвимым и в то же время таким неизбежным. Я знала, что она тоже любит меня, и, главным образом, была просто рада, что больше не нужно беспокоиться, что я случайно убью её ночью.
– И спасибо тебе.
А потом она поцеловала меня, и это было тепло, чудесно и правильно, как душистое жёлтое летнее поле, и каждый дрожащий дюйм моего тела растворился в ней. А потом она всё испортила, обхватив мой подбородок обеими руками, пристально поглядела мне в глаза и прошептала:
– Говорила же я тебе, что я Шерлок Холмс. А Скуби-Ду может идти на хрен.
Что меня больше всего удивило в том, когда я вытащила свою душу с края тьмы, так это то, как сильно я стала скучать по сильным сменам настроения. Потому что на краю этой тьмы гнев больше не бурлил внутри меня нерастраченным. Его выпустили на волю, и обуздать его снова оказалось труднее, чем когда-либо.
Когда жизнь вернулась в нормальное русло – настолько нормальное, насколько это было возможно в кампусе колледжа, охваченном арестами и обвинениями в убийствах, – запал уменьшился до дюйма в длину. Я уже снова огрызалась на тех, кого любила, желала зла водилам-долбоёбам, физически испытывала раздражение из-за мелких неудобств. Даже с Лотти я выходила из себя, бросалась в споры, говорила сгоряча то, чего не имела в виду. После этого меня переполняло знакомое отвращение к себе, которое преследовало меня с того дня, когда Крис швырнул меня на пол в гостиной своих родителей.
В конце концов я поняла, что мой гнев никогда не покинет меня, если я не дам ему выхода. Это была фундаментальная часть меня, и приходилось уважать её – существовать рядом с ней.
Потому что вопреки всему, что Дейкр утверждал о женском гневе, в мире не было ничего более естественного. Насколько ветвистым ни было древо моих предков, там обязательно были женщины, которых мужчины подавляли, недооценивали, которыми манипулировали и командовали, вплоть до самых корней человечества. Этот гнев вплёлся в ткань нашего существа. И вместо того, чтобы дать ему возможность дышать, мы позволяем ему гноиться, как чёрной плесени, разрушая нас изнутри.
И те немногие женщины, которые дают отпор, которые принимают этот гнев, это насилие, эту грубую силу... Их сжигают как ведьм, изгоняют бесов на глазах у глумящейся толпы, объявляют истеричками и отправляют в психушки, их связывают и затыкают им рот, их пытают током и изучают, как лабораторных крыс, их избегают друзья и семья, учителя и ученики, коллеги и ровесники, с ними обращаются как с кем-то грубым и недисциплинированным.
Итак, выбор становится таким: позволить гневу разрастаться подобно чёрной плесени, разрушая нас изнутри, или выпустить его на свободу и позволить миру уничтожить нас.
Как и сестра Мария более века назад, я начала задаваться вопросом, есть ли другой путь. Не электроды для пытки или зловещий ритуал очищения души, а средство справиться с гневом, не позволяя ему овладеть нами. Отказываться
Я снова вспомнила своих братьев, которые сначала дрались на полу в гостиной, а потом преспокойно ужинали и проваливались в спокойный сон, и подумала, насколько другой была бы моя жизнь, если бы я поступала так же. Как мы могли бы разорвать эти циклы смены поколений? Как мы могли предотвратить то, что случилось с сестрой Марией – и с нашими бабушками, матерями, и с другими умными, блестящими женщинами, такими как Мордью и первые члены Общества, – что случилось с нами? Как мы могли отвергнуть внутренний стыд, который передавался разгневанным женщинам на протяжении всей истории? Как мы могли вместо этого подчинить его себе?
Надо разорвать этот порочный круг.
Несмотря на все недостатки Дейкра, он поделился со мной одной мощной мыслью, которая запала мне в душу: "Гнев, выпущенный на волю, подобен лесному пожару, неизбирательному в своём разрушении. Но если научиться приручать его, использовать его, чего-то достигать с его помощью? Тогда он станет свечой. А что такое свеча, как не одно из величайших достояний человека? Она согревает. Она питает. Она проливает свет на самые тёмные уголки и освещает путь вперёд".
Вот так мы с Лотти и оказались снова в здании клуба несколько недель спустя. На гладких каменных плитах были разложены спортивные маты. На нас были мягкие щитки для головы и рта, а костяшки пальцев заклеены пластырем. Длинный стол из красного дерева перенесли в бар "Трибуна", где его основательно переделали в стол для бир-понга.
И лесисто-зелёная мемориальная доска, и тревожный автопортрет сестры Марии по-прежнему смотрели на нас сверху вниз, напоминая о том, зачем мы здесь.