Несколько секунд ничего не происходило. Мордью оглядела каждого из нас, недовольно скривив рот от вкуса эликсира. Она уже наполовину расправила плечи, когда её глаза страшно выпучились, и леденящий кровь крик сорвался с губ.
– Ванесса! – закричала Фезеринг, хватая Мордью за локоть, когда та опустилась на пол.
Крики продолжались, казалось, несколько часов. Мордью корчилась, царапая каменные плиты своими кроваво-красными ногтями, её рвало и тошнило.
Желудок скрутило от такого зрелища. Потому что, если это не сработает, вся боль будет напрасной.
А если сработает... мне тоже придётся через это пройти.
Лотти опустилась на стул рядом со мной и положила руку мне на плечо. Прежде чем тело успело даже вздрогнуть от неожиданной близости, а я смогла отбросить всю свою мирскую осторожность, я положила голову ей на грудь, едва сдерживая слёзы.
В конце концов Мордью успокоилась. Это было едва ли не хуже, чем крики. Я снова подняла голову.
– Ванесса? – прошептала Фезеринг, её голос дрогнул от страха.
Она не накрасила губы чёрной помадой, а её бело-серебристые волосы были собраны сзади в пучок. Её щёки порозовели, а в глазах застыло беспокойство. Я с трудом могла поверить, что это та самая девушка, которая так напугала меня, когда я впервые пришла в библиотеку Сестёр Милосердия.
Ещё через несколько мгновений ужасной тишины Мордью застонала, выходя из позы эмбриона, в которой застыла. Упираясь одной рукой в пол, она осторожно приподнялась, как будто её только что избили до полусмерти.
– Сработало, – пробормотала она. Затем её голос дрогнул от слёз. – Оно... сработало.
Фезеринг только простонала и обвила руками Мордью. Они заключили друг друга в долгие, дрожащие объятия.
– Почему вы так решили? – с любопытством спросила Хафса, прищурившись на неё, как на персонажа особенно загадочного уровня видеоигры.
– Я снова чувствую себя собой, – просто сказала Мордью, втягивая струйку соплей. – Это было так давно. Я почти забыла, как... Я почти забыла, но сейчас вспомнила. Это невозможно объяснить. Я просто... я — это я.
– Я следующая, – быстро сказала Хафса.
– Чью кровь ты используешь? – спросила я с любопытством.
– Я трахалась с барменом из "Трапезной", – она небрежно пожала плечами. – Ему это нравится гораздо больше, чем мне. Прошлой ночью он сказал, что любит меня, поэтому я сделала небольшой порез у него на руке, пока он спал. Разве не так же ведут себя самые обычные психопаты?
Смех вырвался у меня прежде, чем я смогла его остановить. Даже Мордью и Фезеринг слабо улыбнулись.
У Хафсы ритуал прошёл столь же мучительно, как и у Мордью: корчи, царапанье и рвота. Каждый леденящий кровь крик отдавался в моей груди.
Затем наступила тишина, и она открыла глаза, как новорождённый жеребёнок.
Она стоически кивнула, отряхиваясь:
– Блин, спасибо. Кровь Джорджа сработала. Должно быть, он
Лотти сжала моё плечо, а затем высвободила руку. Я посмотрела на неё, а она посмотрела на меня, и между нами промелькнула тысяча невысказанных слов.
Мне хотелось поскорее покончить с этим.
Беззвучно она достала флакон со своей кровью из кармана толстовки. Она добавила ингредиенты из импровизированной аптеки, стоявшей перед ней, долила в неё настойки из цветов бузины, затем закупорила и хорошенько встряхнула. Она крепко сжала флакон в руке, а потом передала его мне.
Не позволяя себе роскошь колебаний или предусмотрительности, я поднесла флакон к губам и отпила.
А потом всё погрузилось во тьму.
Когда душа снова слилась, боль была сильнее всего на свете.
Всепоглощающая боль в грудной клетке, черепе и конечностях; рыболовный крючок, несколько раз протыкающий кость; тысяча тупых вязальных спиц, сшивающих каждое волокно обратно вместе.
Вдалеке я услышала собственный крик.
Когда кровь загудела у меня в ушах, а зрение сменилось фрагментарным забытьём, мне захотелось умереть. Я потеряла ощущение своего тела и окружения. Боль поглотила меня, я падала в неё, как в физическую бездну, в зияющую пропасть, где никакая жизнь не могла выжить. Я падала и падала вечно, так и не достигнув дна.
Это был другой план, другое измерение, которое не должно было существовать ни в какой реальности.
Но затем медленно-медленно бушующие грозовые тучи чудесным образом рассеялись, и бездна начала рассеиваться, а в темноте засиял луч солнца.
Тучи разошлись. Выглянуло солнце.
Я стояла на четвереньках на каменном полу здания клуба, неудержимо дрожа, по-прежнему терзаемая остаточной болью. Лотти сидела передо мной на корточки, обхватив одной рукой мою скользкую от пота шею, и шептала:
– Всё в порядке, всё хорошо…
И когда я полностью пришла в себя, то поняла, что так оно и есть.
Больше не было холодного психопата, крадущегося по самым тёмным уголкам моего разума. Больше нет завесы, разорванной или какой-либо другой.
Есть только Элис – колючая, сердитая, обиженная, но, тем не менее, Элис. Девушка, которая могла надеяться и любить снова.
Мне показалось, что это был первый день в моей жизни.